К полудню на столе выстроились четыре новеньких, чистых лума. Они пахли сухим деревом и липовым медом.
В этот момент в избу без стука, робко приоткрыв дверь, заглянула вдова Аксинья. Она куталась в старый, линялый платок, из-под которого виднелся её покрасневший от мороза нос. В руках она прижимала к груди тугой холщовый узелок.
— Ксюша… Василиса… Здравствуйте, — тихо, озираясь на мешки с мукой, проговорила вдова. — Я вот… Ксюш, ты вчера сказывала, шерсть принести можно? У меня тут… от весеннего барашка. Чистая, сухая, я её летом в речке мыла, да только не чесала еще. Возьмешь в работу? Девочкам моим хоть на полушалки какие…
Я поднялась с табурета, отложив молоток.
— Проходи, Аксинья, садись к печи. Узелок давай сюда, посмотрим.
Я развязала холст. Шерсть внутри действительно была неплохой — мягкой, длинной и почти чистой.
— Шерсть хорошая, — заключила я. — Уговор помнишь? Две охапки твои — одна моя за работу, из второй тебе вещь сделаю. Но учить ремеслу не стану. Коли согласна — оставляй узел. Да вот еще что…
Я подошла к мешку с ржаной мукой и зачерпнула деревянной чашей полную горку.
— Шерсть твоя нечесаная. Забирай её назад, вычеши до блеска, чтобы ни одной соринки не осталось, и скрути вот такие жгуты ровницы. Сделаешь хорошо — получишь эту чашу муки сверху.
Аксинья уставилась на муку, словно на сокровище.
— Согласна! Всё сделаю! К вечеру принесу!
Она схватила чашу и свой узелок, поклонилась и поспешно ушла.
Мама Василиса покачала головой.
— Ну и ушлая ты стала, Ксюха… Баб деревенских за муку работать заставила. Они ж теперь тебе всю шерсть в волости перечешут.
— Пусть чешут, мама, — ответила я, привязывая первую нить к новому станку. — Им еда, нам сырье и свободное время. К вечеру Аксинья принесет готовую ровницу. И мы начнем ткать теплые сидушки для ямщиков. Скоро на тракте начнется настоящий торг.
Глава 18. Ночной дым и крестьянская злость
Зависть в глухой деревне — штука страшная, ползучая. Она не бросается в глаза сразу, а копится по углам, шепчется по чужим избам, зреет, как нарыв. Пока Аксинья и ещё две молодые солдатки, у которых мужья пропали на государевой службе, споро катали для меня ровницу за чашки ржаной муки, остальная Глуховка исходила желчью.
Особенно свирепствовала кума Марфа. Её муж, лесоруб Силантий, за неделю каторжного труда на общинной делянке приносил домой меньше, чем я выменивала на свои «пушистые тряпки». Несколько раз я замечала, как Марфа крутилась у нашего плетня, зыркая своими маленькими, заплывшими глазками на сарай, где в ларе хранилось наше главное сокровище — овечья шерсть.