Первым, на удивление, через поваленный плетень перелез сам Силантий — рослый, заросший бородой лесоруб в расхристанном зипуне. За его спиной, кутаясь в платок, семенила Марфа, на ходу причитая:

— Ой, батюшки! Горим! Блаженная-то Ксюшка избу спалила! Картины свои жгла, не иначе!

Мужики быстро закидали угли снегом, благо огонь не успел набрать силу в сыром углу. Сарай отстояли, ларь только обгорел сбоку, наполнив всё вокруг невыносимой вонью паленого волокна. Потеряли мы от силы две охапки шерсти.

Когда дым немного рассеялся, на нашем дворе у костра собралось человек десять соседей вместе со старостой Еремеем, который прибежал последним, недовольно застегивая тулуп. Все тяжело дышали, оглядывая черные доски.

— Ну что, Василиса, — угрюмо буркнул староста, глядя на мою маму. — Доигрались? Девка твоя по ночам лучины жжет, чуть всю деревню на тот свет не пустила. Надо бы у вас инструменты отцовские отобрать от греха подальше…

— Не у нас, Еремей Никитич, — звонко и отчетливо перебила я его, выходя вперед к костру. Я стояла в огромных отцовских валенках, с лицом, перемазанным сажей, но мой взгляд заставил старосту осечься. — Не изнутри горело. Сарай снаружи подожгли. Тлело со стороны огорода Силантия.

Толпа мужиков глухо загомонила.

Силантий аж бороду вперед выставил:

— Ты чего это, девка, мелешь? Окстись! Я первый бежал пожар тушить! Руки вон в саже!

— Первый бежал, потому что не спал, — я сделала шаг к лесорубу и ткнула пальцем вниз, прямо в снег у его ног. — А ну-ка, мужики, посмотрите на его сапоги. Видите, на правом мыске кожа задрана и подкова с тремя гвоздями на каблуке?

Два соседа наклонились с факелами к ногам Силантия, а потом перевели свет на тропинку у стены сарая. Там, на чистой пороше, остался идеальный, четкий отпечаток именно этой подковы с тремя гвоздями. Поджигатель так торопился, что даже не подумал замести следы.

— Твоя подкова, Силантий? — тихо, с ледяной угрозой спросила я. — Твой след от самого моего ларя до твоего крыльца идет. Что, зависть глаза застила? Баба твоя, Марфа, иссохла вся, глядя на нашу муку?

Лесоруб побледнел, его огромные кулаки задрожали, он затравленно оглянулся на мужиков. В деревне поджог считался самым позорным, страшным преступлением. За такое могли и самосуд устроить, и в уезд в кандалах отправить.

— Да я… да это не я! — закричал Силантий, оборачиваясь к жене. — Это Марфа мне плешь проела! «Иди, говорит, спали лавочку этой сумасшедшей, пускай как все по миру идет!» Ей-богу, мужики, она подговорила!

Марфа взвизгнула, попыталась закрыть лицо платком, но соседки-бабы уже переглядывались с глухой, недоброй яростью. Сегодня Марфа подожгла сиротский сарай, а завтра её зависть на их коровники перекинется?