— Так… — Фёдор Ларионович хлопнул ладонью по столу. — А ежели мне поступить намного прямее, просто запретить тебе в сей школе учительствованием заниматься, что же тогда? Может это и есть избежание всех забот да беспокойства твоего успокоение?

— Нет, так поступить будет совершенно неприлично, — невозмутимо ответила Агафья.

— И в чём же здесь неприличие обнаруживается? — удивился такой настойчивости племянницы Фёдор Ларионович.

— А в том, что в первую голову выйдет так, что вы мне дали благословение, а здесь вдруг взяли и своё же благословение отняли. Как же мне после сего будет с доверием к благословению дядюшки родного, который мне вместо отца попечитель и заступник, относиться? А во второй черед, так и дело по просвещению есть вполне благочестивое, а значит, что и здесь у меня возможность отнимается проявить по примеру самой матушки-императрицы заботу о просвещении. Да и для предприятия ведь урон тоже усмотреть можно. Ведь ежели грамоте обучать детишек-то здешних, так тогда и на заводских работах да строительстве посёлка заводского можно на здешних полагаться станет. А иначе же вы сами говорили, что простых мастеровых для кладки кирпичных сводов из Кузнецка выписывать вам приходится. Так неужто не вернее просто решить дело, вот вы же сами, дядюшка, сейчас о том и сказали, что надобно выбирать проще и точнее решение, так ведь?

— Эх, Агафьюшка, вот ты мужа-то своего извести сможешь, — с гордостью и довольным выражением лица проговорил Фёдор Ларионович. — Ты такая у меня рассудительная, что теперь и я думаю, что уж больно хороша наша Агафьюшка для полковника, ей не менее генерала супруг требуется!

— Дядюшка, ну что вы такое говорите… — сделала смущённое лицо Агафья.

— Так ведь верно же говорю, — широко улыбнулся Фёдор Ларионович. — Вот как ты меня сейчас к стенке-то прижала, прямо как генеральша какая! — он рассмеялся.

— Дядюшка, что же вы меня в смущение вводите… — опустила глаза Агафья.

— Ну прости меня, дитя, прости, — Фёдор Ларионович взял Агафью за руку, мягко похлопал своей ладонью по руке племянницы. — Не смущайся, дитя моё, я же ведь только от заботы сердечной так испытываю тебя, я же не от злого какого раздражения сие делаю-то…

— Да, дядюшка, я это сердцем знаю точно… Это вы меня простите за глупую мою дерзость, но кому же мне говорить-то сие, ведь кроме вас у меня никакого заступника и попечителя и не имеется…

— Верно, это верно… — Фёдор Ларионович отпустил ладонь племянницы и опять откинулся на стуле. — Ну что ж… — он провёл ладонью себе по лбу. — Ну что ж… — повторил он задумчиво. — Пожалуй, что не стану я назначать полковника Петра Никифоровича Жаботинского за школой надзирать…