Фёдор Ларионович умилился такой чистой и непосредственной скромности племянницы и совсем потеплел взглядом:

— Ну так и что же за забота у тебя на сердце?

— Можно я вам из самого начала произнесу о заботе, а то иначе даже и неясно может показаться?

— Хорошо, я тебя слушаю.

— Вот помните, как вы мне сами благословение дали на занятия в общественной школе, дабы просвещением я могла себе доброе имя укреплять и к вашему имени дабы добрая репутация укрепилась через сие, помните про ваше благословение?

— Отчего же мне не помнить, конечно, помню. Дело сие мне видится вполне благочестивым и достойным, а тем более, что и в столице благородные девицы сими делами в христианском милосердном попечении укрепляются.

— Да-да, верно, так оно всё и есть ведь, именно так! — с чувством произнесла Агафья.

— Так и что же тогда у тебя беспокойство вызвало? Ежели кто тебя обидеть надумал… — Фёдор Ларионович посуровел взглядом.

— Нет-нет, что вы, никто обидеть меня не помышлял, да только вот ещё одно мне хотелось вам вспомнить… — она мгновение помолчала и продолжила: — Мы же ведь с вами и о моей… — она помолчала ещё мгновение, подбирая необходимые слова. — … о моей жизни дальнейшей тоже ведь с вами беседу не так давно… также ведь с вами беседу составляли, помните?

— О чём ты говоришь? Что-то я в недоумевании по сему твоему рассуждению…

— Так про то, как супруга мне вы испрашивали… Да вот того же… того же Петра Никифоровича мы с вами поминали по сему нашему рассуждению, помните?

— А-а, вот оно что! — заулыбался Фёдор Ларионович. — Так ты значит надумала об этом, изменила своё суждение о Петре Никифоровиче? А что! Он полковник, человек высокого…

— Нет-нет, в том-то, милый дядюшка, всё моё беспокойство и состоит… — быстро и негромко проговорила Агафья.

— Агафьюшка, я совершенно не понимаю твоего беспокойства, что же за дело-то такое тогда⁈ — с недоумением воскликнул Фёдор Ларионович.

— А вот посему мне и подумалось, что и надобно нынче с вами сие дело-то и рассудить, — тихо, но твёрдо сказала Агафья. — Ибо встретился мне нынче Пётр Никифорович. Вот, когда я в горную нашу аптеку ходила за порошками лечебными для Перкеи Федотовны, вот тогда и встретился.

— И что же?

— Пообещайте, дорогой дядюшка, что сие только мы с вами знать будем, ибо мне право совсем не хочется, чтобы на приличного человека какое неверное подозрение легло, пообещайте, — она молитвенно сложила перед своей грудью ладони и смотрела на дядюшку, ожидая ответа.

Фёдор Ларионович несколько смутился от такой просьбы, но немного подумав кивнул: