Они зашагали по утоптанной тропинке к складам, оставляя за собой облако пыли и гул заводской работы. Весна вступала в свои права, а вместе с ней в жизнь завода приходили перемены — медленные, но неуклонные, обещающие лучшее будущее для всех, кто трудился здесь, вкладывая в работу душу и силы.

День клонился к закату, когда Ползунов наконец смог позволить себе передышку. Он стоял на небольшой возвышенности, откуда открывался вид на весь завод. В лучах заходящего солнца кирпичные стены нового барака отливали тёплым золотистым светом, а из труб цехов поднимались клубы дыма, смешиваясь с вечерним туманом.

Рядом, молча наблюдая за закатом, стоял Архип. В его глазах отражались и восхищение, и тревога — как у человека, видящего перемены, слишком большие, чтобы сразу их осознать.

— Знаешь, Архип, — тихо произнёс Ползунов. — Я верю, что через несколько лет наш завод станет образцом для всей России. Не просто местом, где добывают металл, а местом, где люди живут достойно.

Архип вздохнул:

— Дай-то Бог, Иван Иваныч. Только бы всё сложилось.

— Сложится, — уверенно ответил Ползунов. — Потому что мы делаем это не для себя, а для всех. Для будущих поколений.

Солнце скрылось за горизонтом, оставив на небе алое зарево. Завод продолжал жить своей жизнью — стучали машины, горели огни в цехах, а в новом бараке уже слышались голоса мастеровых, обсуждавших завтрашнюю работу.

Весна в Барнауле только начиналась, а вместе с ней — новая глава в истории Барнаульского казённого горного завода.

* * *

В кабинете начальника Колывано-Воскресенских казённых горных производств царила особая, почти ритуальная тишина. Тяжёлые дубовые панели стен приглушали каждый звук, а высокие окна с мелкопереплетёнными стёклами едва пропускали рассветный свет, окрашивая комнату в тона старого мёда.

Генерал-майор Фёдор Ларионович Бэр сидел за широким рабочим столом, заваленным документами, чертежами и массивными книгами в кожаных переплётах. Каждое его движение — от снятия восковой печати до аккуратного раскладывания бумаг — было выверено годами службы. Он не торопился: знал, что спешка в делах государственной важности подобна ветру в парус разбитого корабля.

С утренней почтовой каретой прибыли пакеты от Кабинета Её Императорского Величества. Их он вскрывал первыми, неспешно, с почтительным вниманием. Резной ножичек из слоновой кости скользил по краю конверта, не оставляя ни царапины на бумаге. Фёдор Ларионович читал медленно, шевеля губами, словно пробуя слова на вкус.

Наконец, в самом низу пачки оказался указ. Генерал взял его, поднёс ближе к глазам. Строки бежали перед взглядом, но смысл ускользал, будто уворачивался от осмысления. Бэр перечитал ещё раз, нахмурившись. В висках застучало.