В этот момент дверь бесшумно отворилась. В кабинет вошёл секретарь — уже немолодой чиновник, бледный, с глазами, вечно устремлёнными куда-то в сторону, словно боялся встретиться взглядом с начальством. В руках он бережно держал поднос: фарфоровый чайник, от которого поднимался тонкий пар, и единственная чайная чашка, украшенная привычным для генерал-майора гербовым вензелем.

— Ваше превосходительство, чай велели подать, — произнёс он почтительно, направляясь к столу.

— Ты опять за своё⁈ Куда ставишь, не видишь что ли, что бумаги здесь разложены⁈ — голос Бэра прогремел, словно пушечный выстрел. Секретарь вздрогнул, поднос дёрнулся, но устоял. — Куда мостишь-то? Вон, туда поставь!

Он резко указал на изящный чайный столик у окна — тот, где обычно принимал посетителей для неспешного разговора. Секретарь, едва сдерживая дрожь в руках, поспешно переставил поднос. В его глазах мелькнуло смущение, но он благоразумно промолчал.

Бэр снова взглянул на указ. Пальцы невольно сжались в кулаки. В голове роились мысли: какие последствия повлечёт этот документ? Сколько трудов, сил и человеческих судеб окажется вовлечено в новую череду распоряжений, исходящих из столичных кабинетов?

Он вспомнил Урал — место, где всё началось. Тот самый Урал, что вырос среди лесов и гор как дитя горного дела: с дымящимися плавильными печами, с грохотом вагонеток, с запахом серы и железа, пропитавшим каждый камень.

Когда-то, прибыв туда молодым офицером, Фёдор Ларионович не мог и представить, что станет хозяином таких же горнозаводских земель. Он помнил первые дни: сырой казарменный угол, скрип деревянных полов, холод в костях от уральских морозов. Помнил, как ночами писал отчёты при свете сальной свечи, как учился читать следы руды в скалах, как впервые понял: здесь, в этой суровой земле, кроется сила империи.

Теперь же он сидел в кабинете, где стены помнили голоса его предшественников, где каждый предмет — от чернильницы до глобуса — был теперь свидетельством власти. И вот — новый указ.

Бэр поднялся, подошёл к окну, что выходило на улицу. За стеклом простирался двор: люди в форменных мундирах сновали между зданиями, лошади рыли копытами засыпанную шлаком дорогу, а где-то, за зданием Канцелярии, поднимались дымящиеся трубы завода. Жизнь шла своим чередом, не замечая его сомнений.

Он достал из ящика стола табакерку, открыл её. Внутри лежал свёрнутый в трубочку листок — письмо от младшей сестры. Она писала из Петербурга: «Фёдор, ты опять пропал в своих горах. Здесь весна, сады в цвету, а ты, верно, снова сидишь над бумагами до рассвета… Перкея Федотовна наверняка совсем измучилась от сибирских морозов… Агафьюшка наша, милая Агафьюшка, бедное дитя, ведь ей так тяжело там среди всех этих грубых мужиков да казаков неотёсанных, а она ведь такая умница! Ты, дорогой мой брат, найди ей достойную пару, а то ведь так и останется она от чрезмерного учения своего в девках, стыда ведь не оберёшься…»