Двери распахнулись, и гости потянулись внутрь. Вестибюль встретил их теплом растопленных печей и запахом свежего дерева. Широкие лавки вдоль стен ждали посетителей, а на столике под иконой Казанской Божией Матери уже дымился самовар и стояли чашки с мёдом.

Из вестибюля вели две двери: левая — в общую палату для мужчин, правая — для женщин. Обе комнаты были просторными, с высокими потолками и большими окнами. Вдоль стен выстроились аккуратные койки с соломенными матрасами и шерстяными одеялами. Над каждой — небольшая полка для личных вещей и иконка. В углу мужской палаты стоял массивный стол для совместных трапез, а в женской — прялка и корзина с рукоделием. Несколько больших и просторных палат предназначались для стариков, сирот и больных детей с матерьми.

Кухня поражала порядком: огромная печь с чугунными конфорками, полки с глиняной посудой, бочка с ключевой водой. Повариха Марфа, дородная женщина с румяными щеками, уже раскатывала тесто для пирогов — сегодня обед должен был стать праздничным. Пасха Христова была позади и можно было не скупиться на угощение.

Отдельной гордостью была больничная комната с кроватью на пружинном основании (редкость для этих мест), шкафом с лекарствами и столом для перевязок. Здесь предстояло дежурить штабс-лекарю Модесту Петровичу Руму, который теперь мог, как горнозаводской лекарь, иметь приличную практику. От купечества лекарю было даже назначено скромное жалованье, которое он сразу предложил распределить по работникам трапезной и палатным санитарам. Пуртов на это предложение Рума только презрительно фыркнул и сказал, что уж на поваров да санитаров они найдут средства, а своё жалованье Рум должен получать как положено, ибо негоже так вот за труды вознаграждения не иметь.

После осмотра почётных гостей пригласили во двор, где под навесом был накрыт длинный стол. На нём красовались пироги с рыбой из Оби, жаркое из лосятины, солёные грибы из таёжных лесов, квашеная капуста с клюквой, медовый сбитень в медных ковшах…

Купцы произносили речи, восхваляя милосердие и единство общины.

Бэр, подняв чарку с анисовой, сказал:

— Сей дом — не просто стены и крыша. Это сердце нашего посёлка, где каждый найдёт тепло и заботу. Пусть он станет примером того, как богатство должно служить людям.

Иван Иванович в основном молчал и только иногда смотрел на Агафью Михайловну. Агафья Михайловна чувствовала его взгляды и внутренне радовалась и смущалась одновременно. После обеда они ненадолго оказались рядом.

— Агафья Михайловна, позвольте выразить вам признательность за всю вашу помощь… — немного неожиданно сказал Ползунов.