Поэтому я рано понял две вещи. Жалость не делает тебя сытым. Полезный человек голодает реже бесполезного.

Я таскал воду из ручья. Рубил хворост. Собирал травы на нижних склонах Цилиньшань. Полол крохотный огород за хижиной. Чистил очаг. Когда стал постарше, менял сушёные коренья и лечебные отвары на крупу, соль и дешёвое масло. Иногда помогал крестьянам за миску еды. Иногда сопровождал охотников до подножия горы — не потому, что был особенно нужен, а потому что у меня были молодые ноги и привычка не ныть.

Хуже всего были зимы.

Дров вечно не хватало. Еда заканчивалась быстрее, чем должна была. Дед Чжоу кашлял так, будто его изнутри медленно рвали когтями. Я спал чутко и часто просыпался от мысли, что утром он уже не будет дышать. Потом всё равно вставал, разводил огонь и делал вид, что ничего не боюсь.

Наверное, именно тогда я начал по-настоящему привыкать к этому миру. Не к его красоте — красоту здесь ещё нужно было суметь разглядеть. Я привыкал к его честности.

Этот мир не обещал справедливости. Не притворялся добрым. Он сразу говорил: хочешь жить — плати. Силой, кровью, терпением, временем — чем угодно, лишь бы у тебя это было.

И, странное дело, такая прямота мне нравилась куда больше прежней лжи.

С годами дед Чжоу слабел. Сначала у него начали дрожать пальцы. Потом стали подводить ноги. Потом он всё чаще сидел у двери и смотрел в сторону горы так, будто ждал, что она наконец объяснит ему что-то, чего он не понял за всю жизнь.

Последние несколько лет я уже не просто помогал ему. Я действительно о нём заботился. Поднимал, когда он не мог встать сам. Растирал ему спину. Варил горькие отвары, которые он ругал, но пил. Заставлял есть, когда у него пропадал аппетит. Ночами проверял, не поднялся ли жар. Делал всё, чтобы выполнить свою часть уговора.

Месяц назад дед Чжоу всё равно умер.

Наш последний разговор я запомнил хорошо.

Он долго смотрел на меня, будто решал, стоит ли говорить то, что вертелось у него на языке. Для старика это было странно. Обычно дед Чжоу говорил всё, что приходило в голову, и не заботился о том, кто после этого захочет его придушить.

Я как раз чинил крышу после сильного дождя. Солома промокла, одна из старых жердей треснула, и вода уже успела оставить на полу тёмное пятно.

— Чего такую грустную рожу сделал? — спросил я, заметив его взгляд. — Жена вспомнилась?

Дед Чжоу много лет уверял меня, что у него есть жена. Не была, а именно есть. Правда, за всё время нашей жизни вместе я ни разу её не видел, поэтому считал наиболее вероятными два варианта: либо старик врал, либо придумал её в своей голове и сам поверил.