Колени подломились, и Фан Лэй рухнул на одно колено, опираясь мечом о камень. Лицо было в крови. На одежде проступили тёмные пятна от ударов Стрел Душ. Он попытался подняться, но рука дрогнула, и меч выскользнул из пальцев, ударившись о площадку глухим звоном.
Я держал ладонь поднятой, готовый выстрелить снова.
Но не стрелял.
Не из жалости. Жалость в такой ситуации была бы роскошью, а роскошь я позволял себе редко. Просто убить его на глазах у старшего брата означало бы превратить победу в самоубийство. Фан Цзюньу и так будет трудно проглотить случившееся, а если его младший брат умрёт, никакое обещание уже не спасёт меня.
На площадке стало очень тихо.
Трое учеников, которые привели меня сюда, смотрели теперь иначе. В их глазах исчезло ленивое презрение. Остались растерянность и неверие.
Фан Цзюнь молчал.
И это молчание мне сразу не понравилось.
Я медленно опустил руку, но глаз с него не сводил.
— Старший брат, — осторожно сказал я, — Я победил.
Он перевёл взгляд с окровавленного Фан Лэя на меня.
— Старший Фан Лэй ранен, но серьёзных ран я не нанёс, — добавил я, пока ещё можно было говорить.
Улыбки на лице Фан Цзюня больше не было.
Люди вроде него не любят, когда их младших братьев валят лицом в кровь у них на глазах. Особенно если это делает слуга второго уровня. Особенно если этот слуга должен был стать удобной жертвой для красивого урока.
Ци вокруг Фан Цзюня дрогнула.
Он был в ярости.
Фан Цзюнь сделал шаг вперёд.
По его лицу было ясно: обещание пощадить меня закончилось в ту самую секунду, когда его младший брат рухнул на камни с разбитым лицом и кровью на рукавах. Все разговоры о милосердии, честном бое и великодушии с самого начала были не договором, а красивой ширмой. Теперь ширма сгорела, и за ней показалось то, что там и было.
Обычная гниль.
Ци вокруг Фан Цзюня едва заметно дрогнула. Движение было слабым, почти неуловимым, но мне хватило и этого, чтобы внутри всё неприятно сжалось.
Он был на седьмом уровне. Если он сейчас ударит, я не переживу.
Даже если успею выпустить Стрелу Душ. Даже если отскочу. Даже если, что звучало особенно смешно, попытаюсь воззвать к справедливости праведной секты.
Смерть в любом случае окажется быстрее объяснений.
Фан Цзюнь уже открыл рот, собираясь сказать что-то, вероятно, последнее, что я услышу в этой жизни, когда с края площадки донёсся чужой голос:
— Если Фан Цзюнь собирается нарушить собственное слово, мне, пожалуй, стоит вмешаться.
Голос был спокойным, почти ленивым, но подействовал лучше удара.
Фан Цзюнь замер. Его лицо изменилось так резко, что я обернулся раньше, чем успел подумать.