Камень не отреагировал ни на кого.
Толпа то замирала, то выдыхала. С каждым новым именем напряжение становилось гуще. Взрослые всё чаще отводили глаза. Дети, ещё недавно шумные, теперь подходили к столбу так, будто их вели не к проверке, а к приговору.
Я ждал.
Если идти, то последним. Так больше шансов, что мне дадут хотя бы несколько лишних мгновений. А иногда и несколько мгновений решают больше, чем хотелось бы.
С каждым новым провалом сердце билось всё тяжелее. Не быстрее, а именно тяжелее, как молот по наковальне.
Наконец староста крикнул:
— Мин Хао! Остался только ты.
Площадь на мгновение стала удивительно тихой.
Даже ветер будто притих.
Я медленно выдохнул, сжал и разжал пальцы, а потом сделал шаг вперёд.
Я шагнул к каменному столбу и почувствовал, как неприятно свело живот. Забавно: когда-то я выступал перед полным залом акул финансового мира и держался куда увереннее, чем сейчас — перед кучкой деревенских жителей, тремя бессмертными и тёмным куском камня высотой мне по грудь.
До этого площадь жила обычным деревенским шумом. Люди шептались, сопели, переминались с ноги на ногу. Дети хныкали после умывания, староста делал вид, что всё контролирует, а бессмертные смотрели на происходящее с тем равнодушием, с каким человек смотрит на дождь за окном.
Но стоило мне выйти из толпы, как шум сам собой осел вниз, в пыль. Над площадью повисло ожидание.
Наверное, потому что до меня столб не отреагировал ни на кого. Я оставался последним. Если и у меня не окажется Корня Духа, вся деревня Ляньси окончательно вернётся к своей обычной судьбе: грязь, налоги, голодные зимы и разговоры о том, как когда-то сюда приходили бессмертные, но никого не выбрали.
Они ждали, что я тоже провалюсь.
Я, если честно, тоже этого ждал.
Разница была лишь в том, что мне было не всё равно.
Я подошёл вплотную к столбу. Вблизи он выглядел ещё страннее. Это был не просто тёмный камень, а будто осколок чего-то, чему не место среди кривых хижин, навоза и затоптанной деревенской площади. Поверхность гладкая, почти как вода в безветренный день. По краям шли узоры, которые я не мог прочитать.
Один из культиваторов, высокий мужчина с лицом человека, который редко улыбается и не видит в этом проблемы, чуть кивнул.
Женщина стояла справа от него. Я заметил её ещё раньше, но сейчас рассмотрел лучше. Красивой в обычном смысле я бы её не назвал. Слишком холодное лицо, слишком прямой взгляд, слишком мало того человеческого тепла, которое делает красоту притягательной.
Третий культиватор был совсем молодым юношей, лет восемнадцати. Судя по лицу, ему было скучно. Судя по одежде, положению и общей уверенности в собственной безопасности, скучать он мог себе позволить.