Я помолчал, потом всё-таки добавил:
— Спасибо.
После этого вернулся в хижину.
И впервые по-настоящему понял, что теперь мне не к кому обернуться.
Оставаться в Ляньси я не хотел. Слишком хорошо знал, чем заканчиваются такие истории. Сирота без семьи, земли и покровителя здесь редко становится уважаемым человеком. Обычно он становится чужим слугой, дешёвой рабочей силой, удобной мишенью для деревенских задир или, в лучшем случае, мужем для вдовы, которой нужен не человек, а пара рук.
Можно было уйти в город. Некоторые так и советовали, когда вообще считали нужным давать советы. Мол, у мальчишки ноги целы, руки на месте — не пропадёт.
Я на такое только усмехался.
Не пропадёт? Интересно, кто им рассказал эту чушь?
Город в этом мире не был местом, где начинаются возможности. Город был местом, где быстро заканчивается наивность. Там тебя обвесят на рынке, обдерут в трактире, обкрадут в переулке, продадут за долги, если найдут повод. А повод, уж будьте уверены, найдут.
Я слишком много слышал от торговцев, охотников и случайных попутчиков, чтобы питать иллюзии. Дороги полны разбойников. Люди — жадности. Власть — высокомерия. Жизнь простого смертного стоит ровно столько, сколько он может отстоять сам.
А я, как ни печально, не унаследовал от деда Чжоу никаких скрытых боевых искусств. Мечом тоже владеть не умел. Трудно научиться, когда тебя некому учить, а всё время уходит на то, чтобы не умереть от голода.
Значит, уходить наугад было нельзя.
И тогда я снова вспомнил о бессмертных.
Не как ребёнок, который бегает по горе в поисках мёртвого зверя, а как человек, у которого осталось слишком мало разумных вариантов.
Долгое время я и в бессмертных толком не верил. Да, мир был другим. Да, здесь ходили слухи о сектах, духовных зверях, небесных сокровищах и людях, способных одним взмахом рукава двигать облака. Но слухи остаются слухами. В моём прошлом мире люди тоже охотно верили в гороскопы, гадания и прочую красивую чушь, а за многими чудесами обнаруживалась жадность, глупость или очень предприимчивый шарлатан.
К рассказам о культивации я относился примерно так же.
До первой ночи после смерти деда Чжоу.
Я вышел во двор по нужде. Мороз был злой, небо — чистое, тишина стояла такая, будто весь мир на время умер. Я уже собирался вернуться в хижину, когда увидел свет.
Не вспышку. Не молнию. Тонкую голубоватую линию, скользнувшую над склоном Цилиньшань.
В этом свете стояла женщина.
Она летела на мече.
Невероятно красивая, в длинных одеждах, с развевающимися рукавами, она стояла на клинке так естественно, будто земля всегда была всего лишь необязательной привычкой. Под мечом дрожал тусклый свет. Ветер рвал ткань, волосы струились за спиной, и весь этот образ был настолько невозможным, что я несколько мгновений даже не мог вдохнуть.