Один-два дня.

Я перечитывал эту строчку раз пятьдесят. Может, шестьдесят. В какой-то момент мне даже начало казаться, что иероглифы ночью меняются местами специально, чтобы издеваться надо мной.

Потому что у меня шёл уже седьмой день.

А из достижений имелись только затёкшие ноги, испорченный сон, постоянное раздражение и очень твёрдое понимание: мой ужасный Корень Духа — не красивая метафора, а вполне конкретный булыжник, привязанный к ногам.

От той гордой решимости, с которой я летел в секту и мысленно собирался вгрызаться в путь бессмертия зубами, почти ничего не осталось. На её месте поселилось другое чувство. Сухое, упрямое и безрадостное. То самое, когда ты уже слишком далеко зашёл, чтобы сказать: «Ладно, похоже, это не для меня».

Даже если мне придётся провести здесь всю оставшуюся жизнь ради одного первого шага, я собирался довести дело до конца.

Я вставал рано. Ловил рыбу в речке. Чинил хижину, когда та находила новый способ развалиться. Потом часами сидел в медитации, пока спина не начинала ныть, поясница не затекала, а ноги не превращались в два бесполезных куска дерева.

Иногда мне казалось, что я почти чувствую Ци. Не по-настоящему, а так, на самой грани воображения. Будто в воздухе есть что-то ещё, кроме ветра, влаги и запаха трав. Но стоило потянуться к этому ощущению, как оно исчезало.

И каждый раз приходилось начинать заново.

К концу недели я уже не ждал чуда. Просто садился, делал то, что должен, и упрямо долбился лбом в невидимую стену, потому что, кроме этой стены, у меня всё равно ничего не было.

В тот день я, как обычно, пошёл к речке с самодельной удочкой и старым ведром.

Рыбалка успокаивала. Не из-за романтики, разумеется. Я давно разлюбил романтизировать простые вещи. Но в рыбалке была понятная логика: если повезло — поешь. Если нет — идёшь в лес и ищешь, что бы пожевать. Никаких великих истин, кармы, небесного провидения и прочей чуши, которой люди любят прикрывать обычное везение.

Вода была прозрачной. Солнце поднялось достаточно высоко, чтобы бликовать на мелкой ряби, и я машинально щурился, следя за поплавком. Ведро у ног пахло сырой древесиной и старой рыбой. За спиной шумел лесок. Всё было привычно.

Пока леска вдруг не дёрнулась так резко, что удилище едва не вырвало у меня из рук.

— Ого, — вырвалось у меня.

Рыба сопротивлялась так, будто я зацепил не речную мелочь, а чью-то обиженную душу. Леска дрожала, вода вскипала кругами, удилище гнулось, и я уже всерьёз опасался, что эта дрянь сорвётся в последний момент и оставит меня не только без улова, но ещё и без остатков хорошего настроения.