Фонтон молчал. Его состояние было понятно. Уж слишком много я на него взвалил. Мог бы, конечно, начать спорить до хрипоты, но понимал, что смысла нет. И, видимо, чувствовал, что есть в моих доводах правда и разумное зерно. Не то, чтобы я сжалился над ним. Кто, кто, а Феликс Петрович в жалости не нуждался. Но и ступор его сейчас был помехой. «Теряем время», — сказал бы он мне в таком случае. Как Георгий Иванович. Он же Гоша, он же Гога и далее по списку.

— Феликс Петрович, вы не волнуйтесь. Я, если хотите, прямо сейчас напишу рапорт. Форму сниму. Вас это не коснётся.

— Ты уж совсем-то меня не унижай! — усмехнулся Фонтон. — Хотя, спасибо, что печёшься о моём благе. Но не нужно. Ты, как форму снимешь, так сразу голову и потеряешь. Тогда мне уж точно, как ты сказал, в Париж извозчиком. Или в монастырь грех этот замаливать.

— Но и остановить вы меня не остановите! Уж, простите!

— Вижу, что не остановлю, — кивнул Фонтон. — Думаю я. Не над тем, что ты мне сказал. Об этом подумаю после. Много часов буду думать. А сейчас этих часов у нас нет. Нужно как-то все обставить…

— Есть у меня одна идея, Феликс Петрович. Как на ёлку залезть и не уколоться!

Несмотря на своё состояние Фонтон не удержался, расхохотался.

— Я за тобой скоро записывать начну! Прям, как барышня в альбом!

— Буду польщён!

— И что за идея? — вернулся к деловому тону шеф.

— Чтобы, как вы любите: без пыли и шума.

— И выгорит?

— Наверняка пока не скажу. Нужно переговорить с Тиграном.

— Вот за это хвалю! Что думаешь о плане «Б»!

Тут он замолчал. За беседой и неспешной прогулкой как раз дошли до резиденции английского посольства. Остановились. Фонтон вздохнул. Я же внимательно стал осматриваться.

— А этот подъём и холм за посольством — указал я Феликсу Петровичу, — отличное место! Весь двор и сад, как на ладони. И место тихое. И путей отхода достаточно.

— Ты вот, что, Константин Спиридонович, погоди со своими путями! Опрометью бросаться в войну не след. Сделаем по-другому!

— Как?

— «Рыбьего глаза» нашего возьмём за жабры! — Фонтон аж задышал полной грудью, полагая, что нашёл выход, который позволит ему выполнить условие с подъёмом на ёлку.

— И что нам его жабры дадут?

— Как что⁈ — удивился Фонтон. — Прижму его к стенке. Заставлю, чтобы он Сефер-бея перевез морем в Константинополь на встречу… Это мы с ним придумаем с кем на встречу. В море перехватим. Всех делов!

Я не стал говорить шефу, что есть, на мой взгляд, в его плане, вопиющие недостатки. И прежде всего, касались они положения Стюарта. Согласиться на такое ему — практически подписать себе смертный приговор. Или стать предметом обсуждения и примером осуждения на многие годы вперед. Это ж надо так облапошиться: человека похитили, тот сбежал, а Стюарт через пару дней его, как на блюдечке, подставил под второе похищение! Здесь — гомерический хохот! Не отмоется, рыбий глаз, до скончания дней своих. Но тут я себя осадил. Феликс Петрович очень умный человек! Придумает, как надо!