Он вышел вперёд.

Дамеран сделал шаг рядом, но Лиссар бросил на него короткий взгляд.

— Не надо.

Дамеран остановился.

Лиссар повернулся к отражённым креслам. Сияние вокруг его руки больше не казалось вспышкой. Оно держалось тихо, почти достойно, и я вдруг поняла: он стоит перед Советом не как обвиняемый мальчик, который когда-то не смог зажечь свечу.

Он стоит как наследник, впервые имеющий собственный голос.

— Меня держали в страхе не потому, что я был опасен, — сказал Лиссар. — Меня держали в страхе, чтобы я сам в это поверил. На празднике Огня мне велели зажечь свечу перед взрослыми. Я не смог. Потом меня заставили повторять, пока все вокруг не начали шептать. Когда свечи рядом со мной гасли, мне говорили, что я забираю чужой огонь. Никто не сказал, что мой свет может быть другим.

Он поднял руку.

Чёрное сияние мягко разошлось по полу, не тронув никого.

— Смотрите. Оно не гасит очаг. Не ломает дом. Не причиняет вреда Тайре и Меллу. Но каждый раз, когда я боялся, взрослые называли это доказательством проклятия. Страх был удобнее правды.

Один из младших советников в отражении медленно опустил глаза.

Лиссар посмотрел прямо на Иорса.

— Вы знали.

— Ты ребёнок, — холодно сказал Иорс.

— Да. Поэтому взрослым было проще.

Эта фраза прошла по залу сильнее, чем крик.

Мелл тихо подошёл к брату и встал рядом.

— Я тоже скажу.

Лиссар хотел возразить — я видела по лицу. Но не стал.

Мелл прижал деревянного дракончика к груди, потом вдруг протянул его мне.

Я взяла игрушку осторожно. Отломанное крыло царапнуло ладонь.

Мальчик вышел к центру зала без дракончика.

Для него это было почти как для Лиссара положить кочергу.

— Я слышал дом, — сказал Мелл. — Мне говорили, что это плохо. Что стены не должны говорить с детьми. Что если я слышу, значит, в доме больше шёпота из-за меня. Но дом говорил, потому что его никто не слушал. Он говорил: “Не прокляты”. Говорил: “Связаны”. Говорил: “Сейра”. Я не понимал. Я думал, это я виноват, что он не молчит.

Он повернулся к главному очагу.

— Но теперь я понимаю. Он ждал не тишины. Он ждал, когда кто-то откроет последнюю дверь.

Старый зал вздрогнул.

Иорс резко поднял голову.

— Нет.

Мелл посмотрел на него.

— Вы боитесь двери.

Иорс шагнул вперёд, но невидимая граница света не пустила его.

— Мальчик, ты не понимаешь, с чем играешь.

— Я не играю.

Мелл подошёл к главной двери старого зала — той самой, через которую мы вошли когда-то в поисках очага, через которую врывались чужие приказы, через которую дом пускал и не пускал тех, кого выбирал. На ней теперь светились шесть знаков.

Ключ.