Я закашлялась, махая руками перед лицом. Ничего не видно. Только белая пелена и этот жуткий, непрекращающийся свист вырывающегося под давлением пара.

— Марина! Где ты⁈ — голос Михаила звучал глухо, словно из бочки.

— Я здесь! У стола! — крикнула я, чувствуя, как паника ледяными щупальцами сжимает горло. — Я ничего не вижу! Мы взорвались⁈

Кто-то жёстко схватил меня за плечо и дёрнул в сторону, подальше от эпицентра свиста.

— Стой здесь! — прорычал Михаил мне в ухо. — К окну прижмись! И не дыши глубоко, обожжешь легкие!

— Что происходит⁈

— Кран сорвало! Прокладку выдавило к чертям! Сейчас перекрою!

Его тень метнулась вглубь белого облака, туда, где ревел и плевался кипятком «Бегемот».

Я вжалась спиной в холодное стекло окна. Пар клубился вокруг, оседая каплями на ресницах, на губах и на кителе. Было страшно. Этот свист давил на психику и лишал ориентации. Казалось, что кухня сейчас просто взлетит на воздух.

— Да чтоб тебя! — донеслось из тумана. — Заржавел, собака!

Звук металла о металл. Скрежет. Михаил боролся с вентилем.

— Ну давай! Пошёл! — рычал он.

Свист не утихал. Наоборот, он становился всё выше и пронзительнее.

— Миша! — крикнула я, сама не заметив, как снова перешла на имя. — Уходи оттуда! Ты сваришься!

— Сейчас! Ещё немного! — его голос был напряженным до предела. — Газовый ключ не цепляет!

Прозвучал глухой, тяжелый удар. Словно кувалдой по танку.

Свист дрогнул. Изменил тональность и начал стихать.

Резкая, звенящая тишина. Только капли воды стучали по полу, как в тропический ливень, да шипела вода, попавшая на раскаленную плиту.

Пар начал медленно оседать, поднимаясь к вытяжке, которая гудела из последних сил, пытаясь спасти нас от удушья.

Я отлепилась от окна, моргая.

— Михаил? —позвала я неуверенно. — Миша ты живой?

Из редеющего тумана появилась фигура.

Он шёл медленно, вытирая лицо какой-то тряпкой. И когда он подошёл ближе, воздух застрял у меня в горле. Но на этот раз не из-за пара.

Михаил был мокрым насквозь.

Вода капала с волос, с носа и подбородка. Его поварская куртка валялась где-то в углу, видимо, он скинул её, чтобы не мешала, или использовал как щит.

Он остался в одной майке. В той самой классической белой майке-«алкоголичке» в рубчик, которую я всегда считала верхом безвкусицы и атрибутом маргиналов.

Но сейчас… На его теле эта майка «заиграла» совсем по-другому.

Мокрая ткань прилипла к телу, став практически второй кожей. Она обрисовывала каждый мускул. Широкая грудь, мощные плечи, рельефный пресс, который вздымался от тяжелого дыхания.

«Ого, он так на дровах раскачался… Бедные дрова. Наверное, всё в округе переколол.» — промелькнула у меня в голове шальная мысль.