— Пресно, — вынес вердикт он, жуя. — Перцу бы. Огня! Чтоб, знаешь, пробрало до самого нутра. Как в любви.

Я смотрела на него и чувствовала, как внутри лопается тонкая струна терпения. Огня захотел? Будет тебе огонь.

— Разумеется, Эдуард Вениаминович, — я растянула губы в улыбке, которую обычно приберегала для налоговых инспекторов. — Сейчас добавим… пикантности. Специально для вас.

Я вернулась к столу. Мой взгляд упал на полку со специями. Там, в самом углу, стояла маленькая баночка, которую я привезла из Москвы.«Каролина Рипер сушёная. Не открывать без особой надобности», — гласила корявая надпись маркером.

Дрогнула ли моя рука? Ни на секунду. Я щедро, от души, сыпанула адского порошка в соус из лесных ягод, который должен был оттенять нежность фуа-гра и перемешала. Текстура не изменилась, цвет остался прежним. Идеальное преступление.

— Прошу, — я вынесла тарелку в зал, где Клюев уже развалился за столом, положив ногу на ногу. Люся жалась у стены, готовая в любой момент бежать за огнетушителем или полицией.

Клюев отрезал большой кусок, густо обмакнул его в «заряженный» соус и отправил в рот.

Я замерла. Время растянулось, как карамель. Сейчас он покраснеет, захрипит, потребует воды…

Клюев жевал. Его лицо начало медленно наливаться свекольным цветом. На лбу выступили крупные капли пота. Глаза заслезились, чиновник шумно втянул воздух носом.

— Ух… — выдохнул он, вытирая губы салфеткой. — Вот это я понимаю! Вот это характер!

Он посмотрел на меня, и в его взгляде вместо ожидаемой злости я увидела масленый блеск.

— Горячая штучка, а, Мариночка? — он подмигнул, и от этого зрелища меня чуть не стошнило прямо на паркет. — Люблю, когда с перчинкой. Когда сопротивляется, а потом жжёт. Мы с тобой, чувствую, сработаемся.

Он наколол ещё кусок и отправил его в рот, страдая, но не подавая виду. Мужик же.

Я развернулась на каблуках и, едва сдерживаясь, чтобы не перейти на бег, влетела обратно на кухню.

Там, в «тёплой зоне», у своих огромных плит, стоял Михаил. В своём неизменном вязаном свитере, который, казалось, пах костром даже после стирки, он выглядел как скала посреди шторма. Спокойный, и раздражающе невозмутимый.

Миша нарезал морковь. Нет, он не нарезал её, а превращал в произведения искусства с помощью огромного тесака.

— Не сработало? — спросил он, не поднимая головы. Я швырнула пинцет на стол. Звон металла о нержавейку прозвучал как выстрел.

— Он непробиваемый! — выдохнула я, опираясь руками о столешницу. — Я ему туда насыпала столько, что слон бы упал с изжогой. А этот… этот… он флиртует! Миша, он считает, что это я так заигрываю!