— Вы можете делить ресурсы и людей сколько угодно, Государь, — я перевёл немигающий взгляд на Всеволода. — Но на арене не будет ни титулов, ни стражи. И когда мы там встретимся… вы захлебнётесь.

Анна побледнела. До неё дошло.

Она била красиво, по-столичному, а я поймал её клинок за лезвие и вернул рукоятью в зубы. Вежливо и с притчей.

Всеволод больше не улыбался. Он уже набрал воздуха, но рычать было не на что. К притче статью об оскорблении не пришьёшь, кнутом её из людей не выбьешь. Теперь эта байка про лягушку будет гулять по всем кабакам. И он это понял.

— Идём, Анна, — процедил Князь сквозь зубы. — Мы тут закончили.

Анна задержалась на секунду, развернулась и зашагала к выходу.

Лоренцо дёрнулся было из-за стола ко мне, открыл рот…

— Идём, — бросила Анна через плечо, даже не обернувшись.

Тон был такой, каким командуют бойцовым псам. Южанин мгновенно нахмурился и демонстративно сел назад.

Дверь хлопнула, отрезая столичную элиту от моего трактира.

Несколько секунд в зале висела оглушённая тишина. Люди переглядывались, не зная, что делать — аплодировать, возмущаться или молча допивать чай.

И тут поднялся Феофан, аккуратно вытер губы салфеткой, одёрнул рясу и обвёл зал взглядом, в котором — я мог бы поклясться — прыгали весёлые чертенята. Совершенно непатриаршие, пацанские чертенята.

— Ну что же, — сказал он с весельем. — Если то, что мы сегодня ели, было лишь колодцем…

Он посмотрел на меня и улыбнулся.

— … то я с нетерпением жду турнира. Очень хочется посмотреть, как в твоём океане начнут тонуть столичные корабли.

Зал выдохнул и рассмеялся. Феофан повернулся к Илариону, и тот поднялся, опираясь на посох.

— Благодарю за ужин, Александр, — сказал Патриарх. — Ты накормил старика так, что он помолодел на двадцать лет. Один Бог знает, сколько это продлится, но сегодняшнюю ночь я буду спать как младенец.

Он пошёл к двери, и Иларион двинулся рядом.

У двери Феофан обернулся.

— И передай своему Гришке, — добавил он, — что крест мне натирает только летом. Зимой — терпимо.

Иларион рядом с ним издал звук, который мог быть кашлем, а мог быть смехом.

Они вышли.

За ними потянулись остальные — Демидов, Вершинин, Голицын, купцы, их жёны. Каждый, проходя мимо меня, говорил «спасибо», «великолепно», «ждём турнира». Мстислав пожал мне руку и задержал её на секунду дольше, чем нужно. Зотова кивнула, а в её ледяных глазах мелькнула теплота. Лоренцо пожал мне руку и тепло попрощался.

Последним уходил Елизаров. Он остановился в дверях, обернулся, посмотрел на меня и покачал головой.

— Рыжая зараза, — сказал он с восхищением. — Океан. Надо же.