Трибуны зааплодировали. Жан-Батист встал у своего рабочего стола, разложил инструменты и скрестил руки, ожидая противника.
Наташа повернулась ко мне.
Все повернулись ко мне.
Я посмотрел на Гришку. Он стоял рядом, задрав голову, и в его серьёзных глазах не было ни капли страха. Он деловито ожидал, когда приступать к работе.
— Готов? — спросил я тихо.
— Давно готов, — ответил он.
Я положил ладонь ему на маленькое, худое плечо шестилетнего пацана в белоснежном кителе и поварском колпачке. Сжал на секунду. Отпустил.
— Иди, Гришка. Покажи им.
Он кивнул, поправил колпачок и пошёл.
Трибуны замолчали. Сотни людей смотрели, как шестилетний мальчишка идёт через огромный деревянный помост к рабочему столу, за которым его ждёт лучший мастер Западной Короны. Маленькая фигурка в белом кителе шагала ровно, не торопясь, и стук его башмаков по доскам был единственным звуком на всей арене.
— От Слободки на этап «Начало Жизни» выходит… — Наташа сглотнула, и я услышал, как дрогнул её голос, — … шестилетний Григорий!
Гришка к столу сразу не пошел. Он сходил за своей фирменной табуреточкой, принес ее к столу. Вскарабкался сверху, выпрямился и огляделся.
Француз стоял напротив, и его лицо было белым. Он явно был оскорблён до глубины души. Против него, маэстро королевских приёмов, виртуоза, чьи соусы подавали королям, — выставили ребёнка. Его тонкие ноздри раздувались, а холёные пальцы сжимали край стола.
Гришка посмотрел на него снизу вверх и сказал:
— Не нервничайте. Будет интересно.
В ложе Всеволода кто-то закашлялся. На трибунах стояла такая тишина, что было слышно, как потрескивают угли в жаровнях.
Наташа подняла рупор.
— Мастера готовы! Судьи готовы! Арена готова!
Она набрала воздух.
— Первый этап Великого Кулинарного Турнира — НАЧАЛО ЖИЗНИ!
Гонг ударил.
Звук раскатился над ареной, над трибунами.
Турнир начался.
Глава 18
Звон гонга ещё дрожал в воздухе, а Жан-Батист уже не слышал его.
Он смотрел на табуретку, на которой стоял мальчишка, чтобы дотянуться до рабочего стола. Она была кривоватая, грубо сколоченная, покрытая разными оттенками краски, словно её докрашивали из остатков. Мальчишка уверенно стоял на ней — видно было, что он проводит на этой штуке полжизни.
Жан-Батист не мог оторвать от неё глаз.
Трибуны ревели. Наташин рупор гремел что-то восторженное. Судьи сидели за своим столом. Сотни зрителей ждали начала. А он стоял перед рабочим столом и смотрел на кривую деревянную табуретку, и что-то внутри него сжималось так, что стало трудно дышать.
Мальчишка поправил свой колпачок и спокойно посмотрел на Жан-Батиста снизу вверх, без тени почтения и страха. Курносый нос, вихры из-под колпачка. Шестилетний засранец улыбнулся ему — и эта простая детская улыбка ударила больнее, чем любое оскорбление.