Михаил Игнатьевич потёр подбородок.
— Третий судья, — повторил он задумчиво. — За всей суетой мы про него и забыли, а ведь ты прав. Самое время искать.
— Вот это я и хочу обсудить, — сказал я. — Потому что если мы не найдём третьего судью до турнира, у Всеволода будет повод оспорить любой результат. А ведущий… ведущий нужен просто потому, что без него эта арена — пустая бочка с лавками.
Ефим стоял рядом и переводил взгляд с меня на Михаила Игнатьевича и обратно. Лицо у него было такое, будто ему рассказали, что земля круглая, и он пытается представить, как на ней удерживаются люди.
— Погодите, — сказал он. — Какой ведущий? Выйдет мужик и будет кричать, что повар делает? Это ж… никто так не делает.
— Никто так не делал, — поправил я. — Но и турниры такие никто не проводил.
Я посмотрел на пустые трибуны вокруг нас. Через двенадцать дней они будут забиты людьми. И эти люди должны не просто смотреть — они должны чувствовать, видеть и слышать. Должны болеть, кричать, спорить, хлопать. Иначе это не турнир, а поминки.
Для этого нужен человек с громким голосом, острым умом и таким языком, чтобы мог рассказать о варке яйца так, что сотни зрителей затаят дыхание.
И я понятия не имел, где такого взять.
— Ладно, — сказал я. — Спускаемся. Про нужники и мусорные бочки мы разобрались, а про судью и ведущего будем думать по дороге.
Мы спустились с помоста. Гришка ждал внизу и сообщил что насчитал триста двенадцать скамей, а потом сбился.
— Триста двенадцать, — повторил я. — Как золотых у Елизарова на аукционе.
— Каких золотых? — спросил Гришка.
— Неважно. Пойдём домой, мне нужно подумать.
Мы пошли к транспортной остановке, и всю обратную дорогу я молчал, перебирая в голове имена людей, которые могли бы стать третьим судьёй и ведущим турнира.
Имён было много. Подходящих — ни одного.
Что-нибудь придумаю. Всегда придумывал.
* * *
Привет, ребята. Теперь главы выходят через день:) буду дальше поан думать. Спасибо за понимание.
Глава 15
Наталья Воронцова умирала.
Не от чахотки и даже не от разбитого сердца — от скуки. Страшной, беспросветной, убийственной скуки, которая пожирала её изнутри уже третий день и грозила довести до того, что она начнёт вышивать. Вышивать! Она! Наталья Воронцова, которая последний раз держала иголку в руках в восьмилетнем возрасте и поклялась никогда к этому не возвращаться!
Вольный город оказался тем ещё наказанием. Терем, который им выделили, был добротным и тёплым, но после столичных палат казался чуланом. За окном — грязь, лужи и мужики с досками, которые куда-то вечно тащились и орали друг на друга. Светских приёмов — ноль. Модных домов — нет. Приличного общества тоже нет, если не считать Марфу, которая тоже маялась, и Ольгу, которая маялась с таким видом, будто скука — это тоже элегантно.