Он увидел восхищение мальчишки, который видит, как мастер делает невозможное, и думает — вот бы мне так научиться.
Жан-Батист отвернулся и стиснул зубы.
Он добавил в сотейник ложку грибной пасты и немного сливок. Помешал. Попробовал кончиком ложки. Кивнул и продолжил. Его тонкие изуродованные шрамами пальцы двигались над огнём с пугающей грацией, которой нельзя научиться ни в одной школе.
Её можно только выстрадать.
— Я не знаю, что он делает, — тихо сказала Наташка в рупор, и голос её прозвучал непривычно серьёзно. — Никогда раньше такого не видела.
Жан-Батист слышал только шипение масла и стук собственного сердца.
Симфония началась.
Глава 19
Гриша
Шум арены звучал как море в ракушке.
Макар однажды принёс ему откуда-то витую раковину и велел прижать к уху. Там шумело точно так же. Спокойно шумело, гулко и совершенно без злости. Гришка тогда полвечера просидел с ракушкой, пока Варя не отобрала. Сейчас он решил: пусть трибуны будут ракушкой. Так не страшно.
Он стоял на своей табуретке и разглядывал свои миски, ножик, ложку и венчик. Все они сделаны по его руке. Дядька Сидор делал и три раза переделывал. Яйца лежали на полотенце ровным рядком, как воробьи на заборе. Одно он отложил — оно булькало внутри, когда крутишь. Булькает — значит старое. Старое яйцо обманывает: снаружи такое же, а внутри уже плохое.
Слева, у края помоста, стоял Сашка.
Гришка не смотрел на него прямо, потому что нельзя. У него работа. Но он его чувствовал, словно печку в углу комнаты. Сашка был большой, тёплый и он никуда не денется. Когда Сашка рядом, можно хоть в драконье логово. Папка же рядом.
Слово выскочило само, и Гришка испугался привычным маленьким испугом. Вслух он бы это никогда не сказал. Вслух скажешь — а вдруг Сашка нахмурится? Вдруг не хочет быть папкой, у него вон какие дела, целый город кормит. Да и пацаны засмеют, скажут — нюня. Поэтому вслух он Александр Владимирыч.
А в голове — папка. В голове можно.
Папка сказал — сделай красиво. Значит, сделаем так, чтоб у всех животы запели.
Напротив работал грустный дядя.
Гришка посмотрел на него снизу вверх со всей своей честностью. Дядя был красивый, как нарисованный. Кружева на нем были и блестящие пуговицы. Нож в руке так и сверкал. Руки у него летали быстрее, чем Тимкины, а быстрее Тимкиных Гришка рук не видел никогда. Грибы под его ножом исчезали, словно их мыши съели.
Только дядя дрался с этими грибами. По-настоящему дрался, как с врагами. Бил их ножом, давил лопаткой, хмурился так, что брови сходились в одну сердитую гусеницу. Грише стало его жалко.