— Вот, — сказал он. — Только вы сразу режьте, пока хрустит. Корочка ждать не любит.
Феофан посмотрел на шарик, потом на Гришу. Глаза у Патриарха были старые, в морщинках, и в этих морщинках пряталась улыбка.
— Уверен в том, что все хорошо, чадо?
— Уверен, — кивнул Гришка. — Я сердцем считал. Оно у меня не врёт.
Феофан помолчал. Затем привычным жестом перекрестил тарелку.
Демидов наклонился над своей тарелкой и понюхал. Борода у него зашевелилась.
— Ишь ты, — пробурчал он. — Лесом пахнет. Я в таком лесу мальцом грибы драл.
— Мы тоже там драли! — обрадовался Гришка. — Ну, не там, наверное. Но в похожем.
А Лоран не сказал ничего. Он сидел прямой, как новая ложка, и смотрел на золотой шарик внимательным взглядом. Потом взял нож. Повернул его в пальцах. Лицо у заморского судьи было закрытое, как ставни на ночь, и Гришка не понял — нравится ему запах или нет.
— Внутри золото, — на всякий случай предупредил Гриша. — Вы аккуратно, не пролейте.
По трибунам прокатился смешок и тут же стих, будто его прихлопнули. Все смотрели на нож.
У соседнего стола перестало шипеть.
Гришка оглянулся. Грустный дядя стоял неподвижно, с лопаткой в опущенной руке, и смотрел на судейский стол. Его красивое блюдо ждало рядом, уже готовое и нарядное, но он про него словно забыл. Он смотрел на нож Лорана, на золотой шарик, и лицо у него было белое-белое, как тот белок под коркой.
Лоран поднёс лезвие к шарику.
Корочка хрустнула.
Глава 20
Жан-Батист
Хруст он услышал через весь помост.
Звук был тише, чем треск сухой ветки под сапогом, но Жан-Батист выловил его из рёва трибун так же безошибочно, как мать вылавливает плач своего ребёнка. Двадцать пять лет его уши учились слушать кухню. Они слышали, когда карамель проходит точку невозврата, тесто перестаёт дышать, а масло на сковороде меняет голос за миг до того, как сгореть. Теперь эти уши принесли ему через тридцать шагов чужой хруст, и он понял всё раньше, чем повернул голову.
Хруст был сухой и чистый.
Корка, которая так ломается, не отсырела изнутри. Белок под ней не выпустил воду и не размочил панировку. Значит, мальчишка снял яйца с огня в ту единственную секунду, когда белок уже схватился, но ещё не начал твердеть. В эту секунду попадают только нутром, и нутро должно быть настроено идеально. Оно не должно врать.
Жан-Батист медленно повернул голову.
За судейским столом Лоран держал нож над разрезанным шариком, и из разреза текло. Густой желток, цвета церковного золота, растекался по белому фарфору неторопливой солнечной рекой. Нижние ряды застонали в голос. Лоран наклонил тарелку, проверяя плотность, и река послушно ускорилась, но не разбежалась водой по фарфору. Идеальная вязкость, за которую в столице Короны платят золотом, а добиваются её годами труда, экспериментов и ожогов.