Отец работал у плиты. Мишель-Бернар, бывший подмастерье из приличного заведения, которого выгнали за воровство и пьянство, — а может, за пьянство и воровство, порядок менялся в зависимости от того, кто рассказывал. Он готовил для портовых грузчиков и рыбаков, и еда эта была ровно такого качества, какого заслуживало заведение с названием «Большая Устрица». Пережаренная рыба, разваренная каша, суп, в котором плавало что-то неопознанное.

Маленький Жан-Батист чистил лук. Двенадцать часов в день, каждый день, без выходных. Когда он плакал от лукового жжения, отец давал ему подзатыльник и говорил — «слёзы для баб, работай». Когда он резал палец — подзатыльник и «замотай тряпкой, работай». Когда он обварил левую руку кипятком, потому что отец толкнул его локтем, проходя мимо, — подзатыльник, тряпка с холодной водой и «чего ревёшь, работай».

Жан-Батист работал.

У него не было выбора. Мать умерла при родах, родни не осталось, а портовый трактир, при всей своей мерзости, был единственным местом, где у него были крыша над головой и еда. Плохая, но еда. Он ел остатки того, что не распродали и засыпал на мешках с мукой в кладовке, свернувшись в клубок.

Но даже в этом аду он видел то, чего не видел отец.

Он видел, что масло меняет цвет на сковороде — от бледного к золотому, от золотого к коричневому. Как лук из белого и горького становится прозрачным и сладким, если нагревать его медленно и терпеливо. Или, например, яйцо, которое за секунду до этого было жидким и бесформенным, вдруг схватывается на горячей сковороде в нечто плотное и упругое, с нежным дрожащим центром.

Магия превращений. Вот что его завораживало. Еда была единственной магией в мире, где магии не существовало. Ты берёшь сырое и безвкусное — и с помощью рук, огня и терпения, превращаешь это в живое, горячее и прекрасное.

Отец этого не понимал. Он жарил рыбу до состояния подмётки и считал, что этого достаточно, а маленький Жан-Батист стоял на своём ящике, смотрел на сковороду и чувствовал, что можно лучше. Надо просто вовремя снять с огня.

Однажды он снял.

Было ему тогда семь или восемь — он не помнил точно. Отец ушёл в кабак, оставив его одного на кухне, и маленький Жан-Батист впервые в жизни приготовил что-то сам, потому что захотел.

Он взял три яйца — самые свежие, которые спрятал утром от отца. Разбил их в миску, добавил щепотку соли и каплю молока. Поставил сковороду на слабый огонь и положил кусочек масла, и масло зашипело тихо, нежно, как будто сковорода запела. Затем вылил яйца и начал медленно мешать, деревянной ложкой. Он не торопился, давая им загустеть постепенно.