Дальше смотреть было незачем, но Жан-Батист смотрел.

Патриарх ел медленно, прикрыв глаза, и его старое лицо разглаживалось с каждой ложкой, морщина за морщиной, словно вода без ветра. Прожевав, он не открыл глаз. Сидел неподвижно, губы его чуть шевелились, и непонятно было, смакует старик или молится. Возможно, для него это давно стало одним действием.

Демидов съел свою половину в два укуса. Посидел над опустевшей тарелкой, глядя на неё с обидой, словно она была ему что-то должна. Потом крякнул, взял со стола ломоть простого хлеба и принялся подбирать желток коркой. Глава Гостиной сотни забыл, что он судья. Он просто ел.

Наташкин рупор гремел что-то восторженное, трибуны отвечали рёвом, но всё это проходило мимо Жан-Батиста. Он стоял у своего стола и смотрел на три лица за судейским столом.

Лица судей выглядели так, будто им вот именно сейчас в эту самую секунду вернули что-то потерянное или забытое.

Его собственные блюда за двадцать пять лет вызывали у едоков восторг. Иногда зависть или благоговение, а однажды даже вызвали обморок у графини. Но таких выражений на лицах его еда не делала никогда. Просто отличного вкуса для такого недостаточно. Для такого выражения нужна память, чтобы блюдо открыло в человеке дверь, о которой тот забыл, и вывело его туда, где он был счастлив. А память не кладут в сотейник. Нельзя положить туда то, чего у тебя нет.

Мозг тем временем считал. Он всегда считал, этот мозг, его нельзя было остановить ни горем, ни вином, и сейчас он раскладывал чужое блюдо на составляющие с аккуратностью аптекаря.

Варка до жидкого центра при плотном белке. Окно в десять ударов сердца. Мальчишка попал в него без часов, по собственному пульсу, на глазах у десятков людей. Дальше чистка. Жан-Батист перебрал в памяти всех, кто способен снять скорлупу с яйца всмятку, не порвав белок. Он сам. Старый Готье, упокой его кухонный бог. Может быть, ещё двое на всю великую державу. Четыре человека, вскормленные лучшими школами Запада, а здесь это сделал шестилетний ребёнок. Шесть раз подряд, напевая под нос какую-то незамысловатую песенку.

Потом фритюр, чтобы корка взялась, а нутро осталось нетронутым. С виду простая операция, но простая для того, кто уже делал невозможное и ни один раз.

Мозг закончил счёт и выдал сухой итог.

Его поражение случилось три минуты назад, при первом хрусте. Об этом ещё не знали трибуны, которые ревели. Женщина с рупором тоже не знала, как и судьи. Об этом знал пока только один человек на арене.

Жан-Батист перевёл взгляд на край помоста. Нет. Знали двое.