— И ног! — вставил Тимка нехитрую шутку. — Я тесто ногами тоже мну!

— Тимка.

— Молчу-молчу.

Зал тихо смеялся. Напряжение, которое копилось с самого крыльца таяло на глазах. Тимка одним своим появлением разрядил обстановку лучше, чем это сделала бы любая дипломатия.

За Тимкой вышел Макар, и смешки стихли. Четырнадцатилетний парень с закатанными рукавами и лицом, от которого хотелось посторониться, внушал уважение. Он не улыбался, а просто встал в строй и посмотрел на зал с вызовом.

— Макар, — сказал я. — Всё, что плавает — его стихия.

Демидов за своим столом чуть наклонился к Елизарову.

— Сколько ему? — спросил он негромко, но я расслышал.

— Четырнадцать, — ответил Елизаров с ухмылкой. — Но готовит так, что и тридцатилетнему не снилось.

Демидов посмотрел на Макара ещё раз и мне показалось, что в его серых глазах мелькнуло одобрение.

— И последний, — сказал я.

Из кухни вышел Гришка.

Крохотный белоснежный китель, застёгнутый на все пуговицы. Золотое «Григорий» на маленькой груди. Курносый нос и абсолютно серьёзное лицо человека, который пришёл работать, а не развлекаться.

Зал замер, потому что народ увидел то, к чему их не подготовил никакой жизненный опыт. Шестилетний ребёнок в поварском кителе с золотым именем стоял перед Патриархом, Великим Князем и половиной власти державы, а на его лице не было ни капли страха. Он обвёл зал тем самым хозяйским взглядом, от которого взрослые мужики терялись, и задержался на Феофане, потому что крест на груди Патриарха горел в свете фонариков так ярко, что не заметить его было невозможно.

— Красивый крест, — сказал Гришка деловито, обращаясь к Феофану напрямую, без малейшего стеснения. — Золотой, да? Тяжёлый, наверное.

В зале стало очень тихо. Половина гостей перестала дышать. Оболенский за спиной Князя чуть приподнял бровь. Вершинин прикрыл рот ладонью. Елизаров зажмурился.

Феофан посмотрел на Гришку сверху вниз. Секунду они разглядывали друг друга — глава всей Церкви и шестилетний повар из Слободки, — и я увидел, как в цепких пронзительных глазах Патриарха зажглась искра.

— Тяжёлый, — подтвердил Феофан с абсолютно серьёзным лицом. — Шею натирает, если честно.

— Тогда зачем носите? — спросил Гриша с искренним недоумением.

— Привычка, — сказал Феофан. — Пятьдесят лет ношу, снимать жалко.

Гришка обдумал это и кивнул.

— Понимаю, — сказал он. — У меня тоже фартук есть любимый, старый, Варя выкинуть хочет, а я не даю.

Феофан открыто, от души рассмеялся. Его смех раскатился по залу и разбил последний лёд. За ним начали смеяться другие — Елизаров загоготал в голос, Мстислав трясся от беззвучного хохота, даже Зотова спрятала улыбку за веером.