— Если много, то что она нам сможет рассказать? — поинтересовался Гек.

Министр посмотрел на него так, словно впервые осознал, что боги перед ним приняли оболочку людей молодых, и, страшно подумать, в чём-то ограниченных. И ответил:

— Чем ближе приближается час смертной тени, тем лучше вспоминаются важные моменты молодости. И тем хуже — всё, что было после.

— Воспоминания? — не поверил Рим. — Смотрительница музея лично застала времена, когда приплыл испанец?

Ксехуитл кивнул, и Риму отчего-то захотелось рявкнуть на него. Он и не сомневался, что то ли министр ему наврал, то ли местные умудрились провтыкать важные моменты собственной летописи.

Кортес должен был приплыть почти семьдесят лет назад. Если верить министру, то какая-то женщина присутствовала при визите испанца в те времена, наблюдала воочию битву его флота с силами ацтеков, пережила сражение. И все это — в уже достаточно сознательном возрасте, чтобы понимать, что именно видит, чтобы поселиться в музее тех конфликтов и посвятить жизнь сохранению этих событий в памяти.

От мыслей его оторвал внезапный свист, идущий снаружи, с обочины. Рим посмотрел в окно.

Каменные дома, выложенные из явно разных по размеру фрагментов, поражали воображение виртуозностью. Ни щелей, ни выступов — только ровные стены и нависающие балконы. В них были вмонтированы трубы, и сейчас из одной с рёвом бил пар. Тощий ацтек в лохмотьях торопливо семенил к месту прорыва, на ходу встряхивая кусок ткани. Лишь дети, похоже, явно веселились, швыряя в пар струйки песка.

— С техникой безопасности тут не очень, — заметил Гек.

— Правила писаны кровью, — сказал Скрип. — Так, первая повозка остановилась.

Сразу за его словами Рима качнуло вперёд — остановились и они. Гек тут же выскочил наружу, за ним вышли остальные. Рим вылез последним и внезапно понял, до чего ему внутри было душно, несмотря на то, что окна, ясное дело, были без стёкол.

Они оказались перед приземистым зданием — иначе и не скажешь. Оно напоминало подстреленную птицу, пытавшуюся хотя бы умереть в одиночестве. От середины с единственным широким входом и коричневыми воротами расходились, как два крыла, две секции, крыша которых доходила до грязной земли. Дом был открыт всем ветрам, и пески его не пощадили, засыпав на треть. Ставня печально трещала, и вдоль неё стекала вода. То ли местные акведуки барахлят, то ли сюда тоже встроили паровые трубы, в которых скапливался конденсат.

— Это и есть ваш музей? — спросил Чук оторопело.

— Да, это музей Винта, — подтвердила подошедшая к ним Ёлка, за которой шла Анжела, встряхивая на ходу волосы и безуспешно пытаясь вычесать из них песок. Дальше виднелся Цинк, который на ходу раскуривал угольком откуда-то взявшуюся трубку.