Поток потек из меня медленно, размеренно, как густое, тяжелое масло, подчиняясь воле. Я направлял его не в зеркало целиком, что было бы грубой и опасной тратой сил, а в те конкретные точки, которые Ананси только что определил как узлы доступа к его спящему ядру.

Сначала — три точки у самого основания, образующие равносторонний треугольник, стабилизирующий конструкцию. Затем — пять точек по периметру, как бы фиксирующих границы. И наконец — сложную, спиралевидную последовательность в самом центре матовой поверхности.

С каждым влитым джоулем энергии молочно-серый, непроницаемый цвет тускнел, становился тоньше, прозрачнее. Мутность отступала, словно испаряясь изнутри под напором направленной силы.

Через минуту непрерывной, монотонной работы я уже видел свое искаженное, размытое отражение, как сквозь толщу мутной воды. Через две минуты контуры стали четче, я смог различить собственное лицо, очертания тела. Еще через тридцать секунд непрерывной подачи энергии поверхность стала идеально прозрачной и чистой, как горный лед в безветренный, ясный день.

Я видел себя в полный рост: синяя мантия, непроницаемое, сосредоточенное лицо, Ананси на плече, чьи восемь крошечных глазков-бусин тоже были направлены на зеркало, наблюдая.

Затем отражение начало меняться. Не искажаться, не расплываться, а… углубляться. Граница между зеркалом и реальностью, между тем, что здесь, и тем, что там, растаяла, потеряла четкость.

Я перестал видеть поверхность как плоскость. Вместо плоского отражения передо мной теперь зиял, как окно или неглубокий колодец, портал в идеальную, до мельчайшей детали скопированную версию пространства позади меня — такая же бескрайняя ледяная пустыня, такое же черное, усыпанное точками небо.

Так и должно было быть, согласно теории. Зеркало Габоллы не просто отражало свет. Оно считывало и копировала саму информационную структуру объекта перед собой. И затем — при достаточном количестве энергии и правильном протоколе — материализовало эту копию.

Я медленно, без резких движений, чтобы не спровоцировать непредсказуемую реакцию артефакта, поднял правую руку и протянул ее вперед, к тому месту, где секунду назад была твердая, холодная поверхность кварца.

Кончики моих пальцев не встретили сопротивления. Они вошли в пространство за зеркалом, как в воду, без всплеска, без звука.

Ощущение было странным — не холод и не тепло, а полное, абсолютное отсутствие тактильного ощущения, будто часть руки на миг перестала существовать для нервной системы.

И тогда из глубины того идеального отражения навстречу моей руке двинулась другая рука, принадлежащая моей копии. Каждая морщинка, каждый микрон напряжения в позе, даже едва уловимая дрожь от постоянного расхода энергии — все было скопировано с безупречной, пугающей точностью. Наши ладони встретились в плоскости, где раньше было стекло.