Не было удара. Было лишь нарастающее, всепоглощающее давление — не физическое, а метафизическое, давящее на саму структуру нашего существования. Нити Ананси сжались вокруг нас, сплетаясь в второй, внутренний кокон.

Длилось это недолго. А может, целую вечность. Время внутри Пролома текло иначе, чем в реальности. Я сосредоточился на удержании формы, на том, чтобы связь с Сепой и Ананси не распалась под этим всеобъемлющим гнетом.

Потом давление внезапно исчезло. Оно не ослабевало — оно просто щелкнуло и перестало существовать. Чернота отступила, сменившись резким, режущим холодом и слепящим, отраженным светом, бившим прямо в лицо.

Мы вынырнули.

Сепа, инстинктивно раскрывшись из оборонительного клубка, мягко, почти бесшумно опустилась на твердую, хрусткую поверхность. Под ее лапками раздался негромкий, чистый хруст.

Я приказал ей рассеять остатки защитного кокона, и ледяной ветер ударил мне в лицо.

Тишина. Абсолютная, оглушающая тишина, если не считать слабого, высокого свиста ветра, гулявшего по бескрайней равнине и завывавшего в микротрещинах льда.

Я огляделся, медленно поворачивая голову. Мы стояли посреди ледяной пустыни. Белый, искрящийся под неверным, рассеянным светом лед простирался до самого горизонта, сливаясь там с небом Изнанки.

Ни деревца, ни скалы, ни малейшего признака жизни или движения. Только ровная, местами покрытая мелкой снежной рябью, будто от дыхания великана, гладь.

И холод. Холод, который не пробирал меня до костей благодаря энергетической защите, но любого обычного человека без подходящей одежды быстро свел бы в могилу.

Затем я поднял голову и на миг забыл дышать.

Над головой не было неба в привычном понимании. Точнее, оно было, но не такое, как на поверхности. Не было ни синевы, ни облаков, ни знакомых созвездий.

Над моей головой, на огромной высоте, зияла непроглядная, бархатная чернота. Глубина ее была пугающей и завораживающей одновременно. Это не была темнота ночи — это было отсутствие чего-либо, абсолютный, осязаемый вакуум, казавшийся твердым, как черный гранит.

И в этой черноте горели искорки. Тысячи. Десятки тысяч. Они не были похожи на далекие, равнодушные звезды. Они казались ближе, хоть и все еще невероятно далекими — не в световых годах, а, возможно, в сотнях тысяч километров.

Они мерцали разным светом: холодно-белым, голубоватым, изредка тревожным желтым или глухим красным. Некоторые были яркими, четкими точками, другие — размытыми пятнышками тумана, светящимися тусклым, ровным сиянием. Они не висели неподвижно — едва уловимо, но они двигались, медленно дрейфуя в черной пустоте, словно золотинки в темном, густом сиропе. Картина была живой, дышащей.