— Да, я ее видела. Жуткая баба. Подожди, чего ты про тамагочи сказала?
Лиза обернулась к Ольге, та стояла совсем близко, опустив руку на ближнюю к себе елочку. Стояла и смотрела не мигая.
— Тамагочи я потеряла у вас где-то. Борюсик подарил, а я, растеряха, оставила.
— Ага. Оставила. Выпал он у тебя около магазина.
Надо было сделать шаг назад. От холодного остановившегося Ольгиного взгляда бросало в дрожь. Голос ее оставался спокойным, тихим, но то, как она смотрела на Лизины пальцы, продолжавшие сжимать тонкую веточку, и как она перехватила острый, как пика, ствол соседней елки, ничего хорошего не сулило.
— Он же думал, что это не я, а ты на кладбище ходила. Алкаш ваш местный. Бежал за мной, придурок, орал, что всем расскажет, что я ведьма. Зачем мне свидетели? Только и надо было, чтоб ритуал сработал. Источник вернулся бы ко мне, а ты высушенная, мертвая лежала бы дома и все. Хорошо, что лопата с собой была.
В одну секунду случилось сразу все. Ольга выдернула остов и замахнулась в сторону Лизаветы, а Лиза просто оступилась от испуга и спиной со всего маха упала на торчащие острые обломки волшебного леса. Елки, сбросив ненужные уже ветки, как маскировку, острыми кольями прошили насквозь невесомое тело сновидицы, как будто ждали только ее. Боли не было, только кровавые кончики белых стволов, как рыбьи кости из груди. Лиза захлебнулась соленым потоком, хлынувшим изо рта. Попыталась вдохнуть и вспомнила, где видела такие рубахи. На Ольге был саван. Опять все перепутали.
Глава двадцать девятая Мы стояли на границе
Крови было слишком много. Лиза все еще не чувствовала боли, но отлично ощущала, как сквозь спину прорастают корни, казавшихся мертвыми елок, как простреливают тело юные отростки побегами, еще больше пришпиливая ее к поверхности. Вокруг нее стремительно разливалась красная лужа, не смешиваясь с землей, не впитываясь, будто ртутное озеро.
Ольга, отбросив бесполезную деревяшку, упала на колени, то неумело пытаясь зажать ладонями раны, то начиная трясти Лизу с криком:
— Не умирай, не оставляй меня здесь!
Сознание уплывало. Тени, картинки непрожитого мешались с реальными воспоминаниями. Вот она маленькая девочка в гостях у деревенской бабки. Рассадила коленки и ладони, упав с березы, ревет на крыльце, размазывая юшку по лицу.
— Что кровь запирает, то и открыть может. Смотри, какая у меня красота имеется. Ты подержи, а я коленочки промою. Не бойся, это не больно. Держи, держи, детка, потом оботрем.
В руки опускается блестящий кулончик. Откроешь крышку, а там часики тикают, как сердце у котенка. Все слезы прошли моментом. Лизонька сжимает ладошку с маленьким серебряным чудом внутри и закрывает глаза. Вот тут в темноте век в бескрайней пустоте летит переливаясь ее мирок, похожий то на мыльный пузырь, то на прозрачное светящееся яйцо без скорлупы. К нему горсткой пузыриков меньшие миры приклеились. Красивые, бликами играют изнутри, как светлячки безлунной ночью. Стенки тоненькие, прозрачные, корешками друг к другу пришиты. А внизу мертвый камень прилип, на ниточках-корнях держится. Тянет за собой, взлететь не дает. Вот-вот лопаться начнет вся гирлянда. В камне, как косточка в вишне, сидит Лизонька и коленку разбитую трет. Лопнет большой пузырь, и остальным не поздоровится. Страшная сказка, другую хочу.