Глава двадцать первая Явь, сон и вывихнутая нога
Иван вернулся с ворохом мелких вещиц, которые успел распихать по карманам, а теперь начал выкладывать на кухонный стол.
— Это зачем столько?
Лизавета смотрела и смотрела на все увеличивающуюся кучку из салфеток, носовых платков, шнурков, блокнота, связки ключей, ручек, брелоков, флешки, мультитула, фонарика и прочей совершенно необходимой для мужских карманов неведомой фигни.
— Горшочек, не вари. Ты чего принес? Я тебя одну только вещь выбрать просила.
Василиса прекратила это извержение рога изобилия, просто поймав Ивана за руку.
— Ты ж сама сказала, чтобы в сон попасть, надо какую-то памятную вещь, которой пользовался долго. Вот я на выбор и принес. Здесь только то, чем давно пользуюсь. Я, правда, не знаю, что точно нужно будет. Может, фонендоскоп лучше? Мне его батя презентовал, когда на медицинский отправлял. Семейная реликвия. Он старенький совсем, резина вся потрескалась — просто на память взял, когда из дома бежал.
— Вот он-то нам и нужен! Папа, говоришь, подарил. А папу как у нас полностью зовут? Дядя Федя как-то некультурно звучит, да и на кота с почтальоном мы не сильно похожи.
Васька, похоже, нахваталась от Елены Прекрасной плохих шуток, когда язык впереди головы скачет. Если от ее змеиного величества Лиза и не такого ожидать могла, то Василису пора было коротить, пока это молодая да ранняя на ажиотаже дел не наворотила.
— Стоп, — рука легла теперь на Васькино плечо, — скажи мне, Иван Федорович, чего тебе эта птица говорун рассказала? Какой смысл мне тебя в сон тащить — ты сам там уже обеими ногами вместе с козой и ее семейством. Нам другая помощь нужна, понимаешь? Я лучше расскажу все как есть, а потом уже решать станешь — отдавать фонендоскоп или нет. Давай с открытыми глазами решения принимать будем. Хватит с меня этих недомолвок.
Лиза вдруг почувствовала себя взрослой скучной теткой на школьной перемене. Все эти тайны, игры в детективов. Какая-то сволочь людей убивает по-настоящему, а они турусы на колесах разводят.
— Все началось с того, что я наследство получила. Дом и козу в придачу.
Память взвыла свежей потерей. Ватрушки в тяжелой глиняной миске, трАвы, что висели по всем стенам, и такое родное ворчание. Как проглотить этот горький комок слез, что на настоящей могиле выплаканы не были? Жил человек и умер, а потом опять жил и опять умер. Что больнее?
Встала, смахнув пелену с мокрых ресниц, забыв про болящую ногу, отвернулась от замерших, как цыплята, собеседников и так, глядя в кухонное окно, стала вскрывать этот нарыв из молчания и собственных снов. Ей это самой, похоже, нужно было сильнее, чем собеседникам: разложить все по полочкам, цепочку событий, звено за звеном. Вслух думалось легче. Высоко в небе кружила одинокая птица. Ворон ее пропавший или хищник какой. Лизавета только и могла оставить себе призрачную надежду, что еще ничего не кончено. Вернется Кеша, принесет на вороных своих крыльях привет от бабули и тех, кто потерялся во снах, замерз в ледяных саркофагах, став игрушкой в жестоких играх неведомых пока людей.