Она коротко и чётко изложила всё остальное. По крайней мере, всё, что знала.

Как и обещал, Директор похвалил её за использование кристалла и своевременное повышение ранга. Оставшиеся шестнадцать кристаллов, найденные в подземелье, я без колебаний передал ему. Для меня они были бесполезны.

— Спасибо, — поблагодарил Директор ее за доклад.

Он перевёл взгляд на меня. Чистый. Тяжёлый.

— Официальная версия, — произнёс он, — Будет иной. В отчёте не будет пункта о персональной казни Серафа и остальных Охотников из Индии. От того, убили их мы или пауки, ничего не изменится. Так что правда останется в этой комнате.

Стелла моргнула.

Один раз.

— Разрешите уточнить, — тихо сказала она. — Мы… скрываем правду?

— Мы защищаем человечество от мировой войны, — спокойно ответил он. — Прямолинейный отчёт спровоцирует международный трибунал и втянет нас в конфликт, где мы заведомо слабее. Более того, Сераф и его группа уничтожили почти всех американцев — и те тоже не останутся в стороне. Если две державы начнут войну, остальные не смогут отсидеться. С учётом текущей активности монстров это приведёт к падению человечества.

Я видел, как в ней всё ломается и собирается заново.

«Долг» упёрся в «необходимо».

«Правда» столкнулась с «ценой».

Она перевела взгляд на меня — короткий, острый, почти как удар.

Я не отвёл глаз.

Если уж быть плохим парнем — то до конца.

— Поняла, — сказала она и опустила взгляд.

Это «поняла» не означало «согласна».

Это означало — «зафиксировала».

Директор отключил запись и какое-то время просто смотрел в окно.

В стекле отражался я.

Неприятный тип.

Я бы себе не понравился.

— Свободны, — сказал он наконец. — Остальным займусь я. А вы отдохните пару дней. Потом возвращайтесь к учёбе. Вы хорошо поработали.

Мы вышли.

Коридор встретил нас запахом дешёвого кофе и той особой тишиной, в которой особенно хорошо слышно, как люди делают вид, что ничего не слушают.

Я остановился у развилки.

— Стелла, — сказал я. — Я съезжаю.

Она подняла глаза. В них было всё, что не уместилось в отчёте: разочарование, злость и — самое опасное — попытка понять, не ошиблась ли она, полюбив меня.

Правильный ответ — да, ошиблась.

И она уже начала это понимать.

— Вот значит как… — сказала она.

Ни «почему?», ни попытки остановить. Только это короткое смирение.

Мы постояли секунду.

Я уже почти открыл рот, чтобы сказать какую-нибудь глупость вроде «не забудь вынести мою кружку», но передумал. Дешёвый юмор — плохой пластырь для трещин, которые уже пошли по живому.

Мог ли я всё исправить?

Легко.

Десять минут, горячий кофе и немного честности — и мы бы всё выровняли. Я мог бы объяснить. Мог бы смягчить.