– Местечко здесь – знатное, – заметил филин. – Такое чувство, что выйдешь – одной ногой в могилу вступишь, а другую по локоть отгрызут.

– Ишь ты, умник! – заскрипела Черепуша. – Где это видано, чтобы ногу по локоть отгрызли? Ты думай, прежде чем говорить!

– Тебе показать? – внезапно заметил филин, а глаза его зловеще засветились. – Я хоть и лешак наполовину, про вторую половину, папкину, меня никто не спрашивал. Могу куснуть по дружески за попу.

– Думаете, Змий и взаправду здесь есть? – спросила василиса, осматриваясь. Деревенька и правда унылой была. Сплошь бабы да ребятня мал мала меньше. Из мужиков приметным был дед, который все так же сидел на завалинке. Да пара мужиков. Паренек один почти вырос, все на девок постарше поглядывал. Только руки у него не хватало. Увечье свое в рукаве прятал.

Деревня погружалась в вечер. Девки задумчиво что-то пели, тоскуя по парням ушедшим да по любви. Не с кем на деревне любиться. Всех мужиков война посадская выгребла. Да почти никого не вернула.

– Да он везде есть! – небрежно заметил филин. – Чуть что звездой пролетит, так сразу появится. Ну что? Будем что-то со змием делать? Али так оставим?

– Что значит, так оставим? Девки мрут! – возмутилась Черепуша. Василиса уже понимала, что в мире не все однозначно. Если на картинках да в книгах старинных, за стенами избы на курьих ногах все было просто и понятно, то сейчас все было диковинно. У жизни, как у самоцвета столько граней оказалось!

– Ага, вон, сколько померло! – заметил филин, переминаясь. Девки пели что-то заунывное, поглядывая на заросшую дорогу, по которой, видимо, уже никто не вернется. – Кладбище несбывшихся бабьих надежд!

– Отец, а как деревня называется? Запамятовал я, – спросил филин, пока дед вставал и собирался в избу. – Не Иваново, случаем?

– Как надо, так и кличут, – заметил старик. – То Ракитки, то Могилы. По – разному зовут. Мы имени не имеем официального. Выселками себя именуем. Все кто в княжу немилость попадал, всех старый князь сюда определял. С глаз долой.

– Вот вы где, – послышался голос мужика в серой льняной рубахе с заплатами на локтях. Лицо у него было круглым, простоватым, покрытым морщинами. На лбу у него старый шрам был, словно лошадь подковой дала. – Просьба у нас к вам! У нас заночуйте!

Позади него баба стояла. Тощая, унылая, с уставшими глазами, словно радости в жизни и не видела. Изредка она на молодых девок косилась, словно девичество вспоминала. И тогда еще грустней становилась.

– Дочка у нас, а к ней Змий летает, – произнес мужик. Василиса подняла глаза и увидела паренька без руки, что возле избы трется, с блеклой девкой разговаривает. Девка в мать пошла. Такая же худая, грустная, осунувшаяся. Бледная, как русалка, с некоторой желтизной, которая с виду была и не приметна.