Глава 31. На матице
«Убей их! Не видишь, что это они деревню сожрали!», – потребовала череп тихим скрипучим голосом
В наступающей темноте было видно, как глаза детей белесыми становятся. Лунными, холодными. И у мужика с бабой тоже глаза сменились. Теперь они все смотрели на нее странным пустым взглядом.
– Может, все-таки зайдешь? – спросил мужик, приглашая в избу.
– Ну, раз просите, – вздохнула василиса, осматривая лес по сторонам. «Правильно. Лучше в избе, а то разбегутся! Ночь ведь их пора!», – нашептывала череп.
Она вошла в уютную избу. Дети малые быстро разбрелись по лавкам. Василису за стол усадили, а хозяйка стряпню понесла. Целый стол заставила.
– И откуда же такое благоденствие, коли никого в ваших краях не бывает? – спросила она, ничего не трогая на столе. Казалось, пирожки румяные, с пылу с жару, капустка моченая и хлеб свежий.
– Куда путь держишь, девица? – спросил мужик, пока жена суетилась по кухне.
«Смотри, чтобы не заподозрили! А не то, как набросятся!», – предупредила череп. – «Одну потеряла я, а тебя не потеряю!».
«Неужто совесть проснулась?! Доброе утро!», – усмехнулся украдкой филин.
Василиса хотела что-то сорвать, но ее опередили…
– Да вот, чудищ изничтожаем, – усмехнулся филин. – Тех, что людям покоя не дают.
Баба с мужиком переглянулись. Дети, которые резвились, замерли.
– Упырей, вурдалаков, кикимор, леших, – продолжал филин, пока василиса смотрела на стол навьим взглядом. Там, где капустка – черви с землей кладбищенской вперемешку. А где грибочки, там пальцы человечьи на блюде треснувшем лежали.
– Давно деревню сожрали? – внезапно спросил филин, пока василиса слышала, как череп визжать начала: «Да что вы творите!!!»
– Ваша правда, годков эдак десять назад, – вздохнул мужик, поднимая на нее лунные глаза.
Он сглотнул и посмотрел на жену. Впервые василиса не знала, что делать!
– А что нам делать? Детей кормить надо! – воскликнула упырица. – Вот и пришлось.
– Были мы обычными, – вздохнул мужик, пока череп шептал: «Убей их! Убей нечисть! Чего медлишь! Сейчас, как набросятся!». – Дочка меньшая пропала. Искали всей деревней. Мать столько слез пролила. А потом ночью стук в дверь. Стоит. Мать к ней, а там крик страшный. Я к матери, а девка стоит, кровь течет по шее и по губам, а мать над ней рыдает. «Ешь, говорит, доченька! Ешь, родная!», – а сама рукав закатывает. Хоть всю мамку съешь… Вот так один за другим и стали упырями. Сначала неприметно было. Хозяйство у нас большое. Кур жрали, гусей да уток… Только корова поначалу орала, когда нас видела. К себе не подпускала. Боялась, Зорька наша. Потом скотину у соседей воровать стали. К людям ни-ни! Только животинку. А деревня поймала жену мою, которая на промысел пошла. Осерчали и давай ее убивать. Вот я и не стерпел. Жену вызволил, хутор порешил. Вот так на людей перешли. Потом всю скотину в одном подворье собрали. И ее на годик хватило.