Лешачат нянчить… Странно это как-то. Уютный терем, дети маленькие, муж – красавец…
Но в чем-то филин прав. Коли такое в мире твориться, то нигде не отсидишься. А сгинуть бесславно в каждом болоте можно.
Грибная тропка неожиданно вывела на дорогу. Дорога вертелась, петляла, пока в сумрачном вечернем мареве не показались унылые силуэты избушек.
– О, деревенька! Сколько же их в лесу разбросано, – заметил филин. – И главное, все на один лад. Ну что ж, тоже сойдет.
Везде было темно. Ставни были закрыты. Видно было, что люди уже спали.
Василиса подошла к одной избушке и несколько раз стукнула в дверь.
– Пошли прочь! – послышался женский голос. – Дитя болеет!
– Так я помочь могу! Многое в травах смыслю! На ночлег пустите! – попросила василиса, прислушиваясь.
– Дитя болеет, – снова произнес женский голос. Казалось, там за скрипами половиц и шелестом слышался детский плач. Слабенький, кашляющий и жалобный.
– Так спасти могу дитятко ваше, – повторила василиса. – Я травы знаю.
После недолгих раздумий, дверь открылась,. Изба дохнула квашней и теплом от печки.
«Пусти переночевать, домовой – батюшка!» – прошептала по привычке василиса. Но ответа не почувствовала. Странно, но в этой избе домового не было.
Глава 34. Подменыш
Василиса настороженно осматривала избу. Что за изба такая, в которой домовых не водится? Впервые она такую встретила. Да и ягиня рассказывала, что нынче домовыми дорожат. Кто еще дом от чужой нечисти защитит?
В доме царил беспорядок. Несколько горшков разбитых валялось на полу, но никто их не убрал. Так глиняные черепки успели покрыться пылью. На полу лежали мелкие косточки и прочий мусор.
Скрипучие половицы жалобно простонали под тяжестью ее шагов.
Ветер завыл в печной трубе. В избе было не топлено. Огарочек свечки таял на столе, а по избе плясали причудливые тени.
Старую колыбель – зыбку качала иссохшая рука. Седые космы хозяйки выбились из-под платка, а сама она напоминала кикимору какую-то.
– Че? Не видите? Дочка моя болеет? Ни до чего руки не доходят! Все подле нее, родненькой, – горьким голосом произнесла старуха. И тут же повернулась к люльке. – Тише, тише…
– А ребенок чей? – спросил филин, поглядывая на тощую старуху. Старый, некогда нарядный платок укрывал ее сгорбленные плечи, а она заботливо качала колыбель. На вид она явно не смахивала на молодуху.
– Как чей? – спросила старуха, зыркнув на гостей. – Мой! А чей ж еще! Доченька моя! Ждана!
– Прошу прощения у молодой матери, а не могли бы мы осмотреть его? – заметил филин.
Василиса и сама чувствовала неладное. Хоть и плакала колыбелька детским голосом, но навий взгляд соврать не даст.