Она помнит, как перебирала ягоды, которые они собрали с девочками в лесу. «Боли-бошка! Дай ягод в лукошко!», – кричали они, оставляя хлебушек на пеньке. И правда, тут же трава раздвигалась, а, не пойми откуда, ягоды появлялись.

– А она всегда была, – махнула рукой ягиня. – Просто раньше ее не замечали. Люди сильные были. Много их было. Вот и нечисть их побаивалась. А потом людей горсточка осталась. А что бояться? Вот и отыгрываются!

И казалось василисе, что ягиня ей что-то не договаривала. Уж больно таинственно замокала.

– Вот! – послышался голос сверху, а прямо под ноги василисе упала скрюченная зеленая рука.– Бери ручку и пошли! У кикиморы новая отрастет. Я надеюсь!

Прошло около часа, как прямо перед ними, среди зеленых, вечно бушующих крон, вырос огромный деревянный посад.

Обнесенный деревянной стеной, он казался неприступной крепостью. Огромный княжий терем со своей стеной стоял на пригорке, обласканный солнечными лучами.

Крыши, да и все вокруг было выкрашено в красный цвет, от чего казалось ярким и пестрым.

– Ничего себе. Прямо как ягоды, – обалдела василиса, разглядывая виднеющиеся из-за частокола и стены резные крыши домов. Ворота были распахнуты, и василиса решила пройти мимо двух сторожевых.

– Стоять! – рявкнули они, поглядывая на василису. – Кто такая?

– Василиса … мы, – ответил филин. – А вы что хотели, господа опричники?

– Не велено чужих в посад пускать! – почти хором рявкнули опричники. Они были про доспехах, с мечами и щитами, на которых было намалевано красное солнышко.

– Так мы не чужие, мы свои, – отозвалась василиса, видя, как стража переглядывается.

– Страшные дела в посаде творятся, – негромко произнес один из опричников. Борода у него была рыжая, а кудри переливались золотом. – Иди отсюда, девка, кем бы ты ни была. Только купцов да торговых велено впускать и выпускать.

– А что такое? – спросила василиса, видя, как молодцы преграждают путь какой-то женщине с детьми. При ней был узел с пожитками, а на руках младенец, спелёнатый.

– Ой, беда, погорела наша станица! – выла женщина, требуя пустить ее. – Пустил кто-то красного петуха! Вот к родственникам иду! Пожалейте детей малых! Пустите, голубчики!

Стоило матери зарыдать, как следом заревели чумазые дети в количестве двух. Ревели они так громко и жалобно, что тут у любого сердце дрогнет.

Но не дрогнуло.

– Идите куда хотите, коли жизнь дорога, – произнес курчавый, глядя на погорельцев. – Беда у нас здесь! Чудище объявилось!

– Ба! Не может быть! – прижала руку к губам несчастная погорелица, чуть дите не выронила.