Южанин замер.

Инстинкт убийства уступил место инстинкту самосохранения. Его левый кинжал остановился в дюйме от бороды побледневшего Харгрима. Правый клинок так и застыл у бедра, не завершив свой смертоносный путь вверх. Лорис тяжело, со свистом втянул воздух сквозь стиснутые зубы. Его грудь ходила ходуном, а расширенные зрачки, в которых еще секунду назад плясала лишь жажда крови, медленно сфокусировались на тусклом острие болта, замершем прямо перед его глазами.

В зале повисла такая тишина, что я слышал, как капает вода с обледеневшего свода где-то в глубине ущелья.

— Опусти железо, павлин, — мой голос прозвучал тихо, ровно и абсолютно безжизненно. В нем не было ни злости, ни угрозы. Я говорил так, как говорят с бешеной собакой, прежде чем свернуть ей шею.

Лорис судорожно сглотнул. Капля пота, смешанная с грязью, скатилась по его впалой щеке. Его руки, сжимавшие рукояти кинжалов, дрожали крупной, болезненной дрожью. Кровь с его содранных пальцев медленно капала на древние плиты.

— Он… он оскорбил мою честь… — прохрипел южанин. Его голос срывался, безумие все еще пыталось бороться с логикой, цепляясь за остатки разрушенного эго. — Ты слышал, что эта бородатая свинья сказала⁈ Я вырежу ему язык!

— Ты не вырежешь ему даже бородавку, Лорис, — я чуть повел стволом арбалета, давая ему понять, что мой палец уже выбирает свободный ход спускового крючка. — Если ты сейчас дернешься и пустишь ему кровь, мой болт разнесет твою красивую голову на куски, как переспелую тыкву. Твои мозги украсят вон ту гномью карту на столе.

Я выдержал паузу, позволяя смыслу моих слов проникнуть сквозь пелену его истерики. Мой взгляд скользнул по застывшему отряду и снова впился в глаза дуэлянта.

— А теперь давай посчитаем, южанин. Я люблю арифметику. Ты убиваешь Харгрима, я убиваю тебя. Через пять минут этот зал будет завален вашими остывающими трупами.

Я шагнул еще на полдюйма ближе, так, что наконечник арбалетного болта почти коснулся грязных, слипшихся волос Лориса.

— Знаешь, кому это понравится больше всего? — прошептал я, и в моем тоне зазвучала ядовитая ирония. — Тем тварям внизу. Тем слепым ублюдкам, которых мы чудом не накормили собой. И тем козлоногим демонам, которые, возможно, уже сейчас идут по нашему следу. Нам даже не нужно будет идти в Эре-Нергал. Все мертвецы Города, все демоны Бездны этого и других миров просто сядут в зрительном зале, откупорят бочонок эля и будут стоя аплодировать тому, как их враги сами режут друг другу глотки из-за грязных подштанников.

Мои слова падали тяжело. Я бил не по его гордости. Я бил по его прагматизму. Лорис был кем угодно — садистом, нарциссом, истеричкой, — но он не был дураком. Он любил жизнь больше, чем свою поруганную честь.