Мы шли сквозь этот кошмар почти два часа, пока тракт не сделал резкий изгиб, и мы не свернули на неприметную, заросшую ковылем проселочную дорогу, ведущую на северо-восток. Толпа беженцев осталась позади, скрывшись за пеленой моросящего дождя. Тишина, обрушившаяся на нас после стонов и скрипа тележных колес, казалась оглушительной. К полудню дождь прекратился, но небо так и не прояснилось. Оно нависало свинцовым куполом, давя на плечи. Земля вокруг начала меняться. Плодородные суглинки и редкие перелески уступили место суровой, мертвой пустоши. Почва здесь была серой, усеянной острыми осколками базальта, словно зубами какого-то древнего, истлевшего чудовища. Трава росла пучками — жесткая, колючая, цвета старой ржавчины. Мы вступали в предгорья. Впереди, сквозь разрывы низких облаков, уже начали проступать исполинские, зазубренные пики Змеиного Хребта. Они чернели на горизонте, словно стена, отрезающая мир живых от чего-то бесконечно темного.
Ветер переменился. Теперь он дул прямо со стороны гор, неся с собой ледяную крошку и запах древнего камня. Он завывал в ущельях, словно стая голодных псов, трепал наши плащи и заставлял лошадей нервно шевелить ушами. Пейзаж был однообразен до тошноты: изрезанные глубокими оврагами равнины, редкие скрюченные деревья, похожие на парализованных мертвецов, тянущих к небу узловатые пальцы, и серое, безнадежное небо, давящее на плечи пудовым грузом.
Отряд растянулся. Лорис, чей золотистый загар начал приобретать землистый оттенок от холода, ехал, нахохлившись, спрятав нос в воротник своего роскошного плаща. Он больше не жаловался на грязь — у него просто не осталось на это сил. Крэг казался каменным изваянием, случайно оказавшимся верхом на коне; бугай монотонно жевал какую-то дрянь, и его пустые глаза ничего не выражали. Лира, наша ходячая катастрофа с магическим посохом, ехала, вцепившись в луку седла обеими руками. Ее губы посинели, мышиные волосы слиплись от влаги, и она выглядела так, будто вот-вот упадет в обморок и умрет прямо здесь, даже не доехав до Города Мертвых. Только Бран, казалось, наслаждался процессом. Северянин что-то насвистывал себе под нос, периодически похлопывая своего мохнатого коня по толстой шее.
Когда невидимое за плотной пеленой туч солнце начало клониться к западу, окрашивая изломанный горизонт в грязный цвет запекшейся крови, тракт вынырнул из очередной лощины. И там, на перекрестке двух полустертых дорог, словно гнойный прыщ на бледном теле покойника, вырос постоялый двор. Это было унылое, приземистое строение из потемневшего от времени бруса и дикого камня. Крыша местами провалилась и была наспех залатана просмоленной парусиной. Забор вокруг двора покосился, а над массивной дубовой дверью, ритмично поскрипывая на ржавых цепях, раскачивалась выцветшая вывеска. На ней полустертой краской была намалевана оскаленная звериная морда и кривые буквы: «Волчья пасть». Вокруг — на добрый десяток лиг — ни единого признака другого жилья. Идеальное место, чтобы перерезать путнику глотку, забрать кошелек и закопать труп за амбаром.