* * *
Вернувшись на Волхонку, я чувствовал себя так, словно разгрузил вагон с углем. Но времени на отдых не было. Машина закрутилась.
Я собрал всех начальников смен в операционном зале.
— Господа, — сказал я, глядя на молодые, умные лица. — Утвердил. Мы получили карт-бланш. Теперь вы — не просто придаток к армии. Вы — ее глаза и уши.
Я развернул перед ними схему новых шифров.
— С завтрашнего утра переходим на систему «Кольцо». Каждая станция, каждый полк получает свой уникальный позывной и свой пакет ключей. Ключи меняем в полдень. Опоздание на минуту — доклад в особый отдел.
В зале повисла тишина. Они понимали ответственность. Одно дело — играть в «точки-тире» на учениях, другое — знать, что за ошибку могут расстрелять.
— И еще, — добавил я жестко. — Мы вводим протокол «Свой-Чужой». Каждая депеша подтверждается обратным эхом с подписью. Если подпись не сходится — связь рвем, на линию выходит егерская команда для поиска подключения. Враг хитер, но мы должны быть хитрее.
Работа закипела. Штаб превратился в улей. Мы рассылали курьеров с запечатанными пакетами шифров. Мы тестировали линии, нагружая их учебными тревогами. Мы выстраивали ту самую вертикаль, которая должна была удержать империю, когда на нее обрушится удар Великой Армии.
В один из вечеров Николай подошел ко мне с чашкой остывшего чая.
— Знаешь, Егор Андреевич, — тихо сказал он, глядя на работающих операторов. — Они там, в штабах, нас ненавидят.
— Знаю, Коля, — я потер виски. — Но когда придет Наполеон, они будут на нас молиться.
Глава 23
Я вернулся в Подольск, когда весенняя распутица уже начала подсыхать, превращая непролазную грязь в твердые, как камень, колеи. Но не погода занимала мои мысли. Меня волновало то, во что превратилось мое детище за эти безумные месяцы.
Когда мы только реквизировали старые кожевенные мастерские, это место напоминало декорации к дантову Аду: зловонные ямы, гнилые навесы и въевшийся в стены запах трупного разложения и дубильных веществ. Сейчас, подъезжая к воротам, я не узнал пейзаж.
Запах исчез. Или, вернее, сменился. Теперь над поймой реки Пахры висел острый, химический дух горячей гуттаперчи, серы и плавильной меди. Завод не просто работал — он вибрировал. Низкий гул паровых машин, привезённых с Тулы, служил басовым фоном для звонкого перестука молотов и шипения пара.
Часовые у ворот — не сонные инвалиды, а подтянутые егеря из особого батальона охраны — вытянулись во фрунт, узнав мой экипаж.
— Открывай! — гаркнул унтер.
Мы въехали во внутренний двор. И здесь я понял, что Григорий Сидоров, мой бывший кузнец, а ныне директор стратегического объекта, сотворил невозможное. Он убил хаос.