— А буры? — спросил я Фёдора.
— Починил, что мог. Остальные заменил. И, главное, кузнеца их местного научил лезвия править. Теперь не будут ждать обоза из Подольска, сами справятся.
— Отлично.
Мы сидели в палатке Еропкина, пили горячий сбитень. За пологом выла метель, но аппарат на столе Еропкина мерно пощелкивал.
— Москва на связи, — сказал Ветров. — Передают, что Каменский доволен темпом.
— Знаете, — сказал я своим друзьям. — Самое главное — это не провод. И не батареи.
— А что? — спросил Николай.
— Люди. Те, кого мы научили. Вот вы — Еропкин, вы — Ветров, Сомов. Григорий в Подольске. Они теперь не просто исполнители. Они — инженеры. И это уже не остановить.
Аппарат снова щелкнул.
— Егор Андреевич, — Ветров поднял голову. — Для вас лично. Шифровка.
Я взял ленту.
«Берг объявился в Вильно. Видели человека, похожего на него, у французского консульства. Будьте осторожны. И. Д.»
Я скомкал бумажку и бросил ее в печку.
— Ну что ж, — сказал я, глядя на огонь. — Значит, встреча неизбежна. Собирайтесь, господа инженеры. Нас ждет Смоленск. И, кажется, там будет жарко.
Глава 17
Вильно маячил где-то впереди, за снежной пеленой, но мои мысли сейчас были не там. Они были здесь, в промерзшей палатке под Вязьмой, где на грубо сколоченном столе при свете керосиновой лампы (еще одно мое маленькое внедрение, пока кустарное) рождался документ, который должен был пережить и меня, и эту войну.
Я смотрел на стопку исписанных листов. Чернила местами расплылись от сырости, края бумаги загнулись. Но каждое слово здесь было выстрадано. Выстрадано на морозе, в спорах с упрямыми полковниками, в бессонных ночах у телеграфного ключа.
— Егор Андреевич, — Николай Фёдоров, сидевший напротив и переписывавший мои каракули своим каллиграфическим почерком, поднял голову. — А вот здесь, пункт двенадцатый… «При угрозе захвата станции противником…» Вы уверены насчет кислоты?
— Уверен, Коля, — я потер уставшие глаза. — Если враг врывается в двери, аппарат спасти не удастся. Но оставить его рабочим нельзя. Поэтому — кислоту в механизм. Ключ — в печку или в карман и бежать. А провода рубить под корень, причем так, чтобы концов не нашли.
Николай поежился. Для него, человека, который сдувал пылинки с каждого винтика, идея уничтожения техники была кощунственной. Но он кивнул и продолжил писать.
Я понимал: то, что мы делаем сейчас — лекции, практические занятия, ремонт на коленке — все это держится на энтузиазме и моем личном присутствии. Уеду я, уедет Фёдор — и все начнет расползаться. Офицеры забудут нюансы, солдаты начнут халтурить, интенданты снова станут экономить на спирте для протирки контактов.