Глава 9
Звук удара металла о землю был похож на выстрел. Звонкий, сухой, безнадёжный. Лом отскочил от промёрзшей глины, выбив сноп искр, и едва не угодил солдату по колену. Тот выругался — вытирая рукавом шинели мокрый от пара и копоти лоб.
— Не берет, ваше благородие! — крикнул он, оборачиваясь ко мне. — Камень, а не земля! На аршин промерзло, чисто гранит!
Я спрыгнул с коня, чувствуя, как мороз тут же кусает лицо. Декабрь вступил в свои права не просто жёстко — жестоко. Минус двадцать пять, не меньше. Воздух звенел, деревья стояли в серебряных шубах, красивые, как на рождественской открытке, и равнодушные к тому, что нам нужно вгрызаться в их корни.
— Жечь костры! — скомандовал я, перекрикивая ветер. — В каждой яме — огонь! Греем землю, потом долбим!
— Дров не напасёмся, Егор Андреевич! — отозвался унтер, руководивший этой группой.
— Лес вокруг! Валите сушняк, разбирайте бурелом! Столбы должны стоять!
Мы были на финишной прямой. Двадцать вёрст. Жалкие двадцать вёрст отделяли нас от Москвы. Но эти вёрсты давались нам кровью. Земля сопротивлялась каждому шагу. Мы больше не копали ямы — мы их выжигали.
Я шёл вдоль линии будущих столбов. Картина напоминала бивак отступающей армии или, скорее, круг ада Данте, перенесённый в русскую зиму. Через каждые пятьдесят метров горели костры. Солдаты, похожие на тени в клубах дыма, сгребали угли, долбили оттаявшую на вершок жижу, выкидывали её и снова разводили огонь.
Запах стоял невыносимый: горелая земля, дёготь, пот и мокрая шерсть.
Я подошёл к группе сапёров, которые пытались установить угловой столб. Они, кряхтя, ворочали тяжеленное, пропитанное дегтем бревно, пытаясь загнать его в дымящуюся яму.
— Навались! Раз-два! — командовал ефрейтор.
Столб качнулся, встал, но тут же пополз в сторону — дно ямы было неровным, ледяным.
— Стоп! — рявкнул я, подбегая и хватаясь за ледяную скобу. — Куда вы его криво лепите? Трос натянем — он же ляжет! Уровень где?
— Замёрз уровень, барин! — огрызнулся один из солдат, но столб придержал. — Спирт в пузырьке загустел!
— На глаз ставь! По отвесу! Нитку с грузом возьми!
Я видел, что они на пределе. Люди работали по двенадцать часов на морозе. Энтузиазм первых дней, подогреваемый водкой и двойным жалованием, выветрился. Осталась тупая, звериная усталость. Деньги здесь, в лесу, не грели. Их нельзя было съесть, ими нельзя было укрыться от ветра.
Нужно было что-то другое.
Я взобрался на кучу вынутой земли, возвышаясь над просекой.
— Братцы! — гаркнул я во всю глотку. — Слушай мою команду!
Солдаты остановились, опираясь на ломы и лопаты. Десятки глаз смотрели на меня — усталых, злых, потухших.