— Ну что, Егор Андреевич, — спросил Павел, когда мы закончили. — Поможет?
— Узнаем при следующей грозе, — ответил я, глядя на нашу конструкцию. — Но теория говорит, что должно.
* * *
К концу ноября мы оснастили громоотводами все критические участки линии. Больше тысячи штырей торчали в серое небо, связанные невидимой сетью с землёй. Это была наша броня против небесного огня.
Разрядники тоже были установлены на всех станциях. Николай Фёдоров лично контролировал их монтаж, выверяя зазоры с точностью аптекаря.
— Две линии, — бормотал он, склонившись над измерительным инструментом. — Не больше, не меньше. Если больше — не сработает, если меньше — будет ложное срабатывание.
Когда всё было закончено, я собрал всех ключевых людей — Павла Соболева, Николая Фёдорова, Александра Зайцева, Савелия Кузьмича — на совещание в своём кабинете.
— Господа, — сказал я, обводя их взглядом. — Мы потеряли месяц. Но мы сделали то, что должны были сделать с самого начала. Теперь наша линия защищена не только от человека и погоды, но и от стихии.
— А если не поможет? — осторожно спросил Александр. — Если молния всё равно пробьёт?
— Тогда, — я усмехнулся, — мы придумаем что-то ещё.
Глава 5
Серебряный портсигар лежал на зелёном сукне стола, словно чужеродный артефакт, выпавший из иного времени. Иван Дмитриевич смотрел на него уже битый час, и с каждой минутой ощущение холодной, липкой угрозы становилось всё отчётливее.
В кабинете главы местного отделения Тайной канцелярии было тихо — лишь мерно тикали напольные часы в углу, отсчитывая секунды уходящей эпохи. За окном бесновалась непогода, швыряя в стёкла мокрый снег, но здесь, в этом царстве приглушённого света и тяжёлых портьер, время словно застыло.
Иван Дмитриевич протянул руку и коснулся крышки портсигара. Металл был холодным. Гравировка — вензель из переплетённых букв — была выполнена с пугающей точностью. Ни один мастер в Туле, да и в Петербурге, не смог бы нанести линии такой толщины и такой глубины вручную. Штихель дрогнул бы, рука соскользнула бы хоть на долю волоса. Здесь же — машинная, бездушная геометрия.
«Игроки», — прошептал он, пробуя слово на вкус. Оно горчило.
Он щёлкнул замком. Внутри, прижатый пружиной, когда-то лежал тот самый листок. Не пергамент, не гербовая бумага, а странный, неестественно белый лоскут, плотный и гладкий. И буквы — выведенные не пером, а каким-то тончайшим стержнем, вдавленным в бумагу с равномерным нажимом.
Иван Дмитриевич знал почерки. Он мог по завитку буквы «ять» определить характер писавшего, его образование и даже настроение. Но тот почерк… Современный русский язык, но упрощённый. Быстрый. Хищный.