— Да, — кивнул я, наблюдая, как Ричард нагревает небольшой осколок трости над спиртовкой. — При нагревании она размягчается, становится пластичной, как глина. При остывании твердеет, но сохраняет форму. Это идеальный изолятор, Ричард. Вода ей нипочём.

— Но вы говорили, что она хрупкая на холоде, — заметил англичанин, тыкая пинцетом в размягчённую массу. — Смотрите, она уже твердеет. Если мы покроем ею провод, а потом ударит мороз…

— Она рассыплется, как стекло, — закончил я за него. — Поэтому нам нужна не просто гуттаперча. Нам нужен новый материал. Модифицированный.

Я подошёл к полке с реактивами и взял банку с жёлтым порошком.

— Сера? — Ричард поднял бровь. — Вы хотите смешать органическую смолу с серой? Это алхимия, Егор Андреевич.

— Это химия, друг мой. Химия полимеров, — я поставил банку на стол. — Нам нужно найти способ «сшить» молекулы гуттаперчи с помощью серы. Создать поперечные связи. Если мы подберём правильную температуру… мы получим материал, который будет гнуться на морозе, но не ломаться. И не потечёт на жаре.

Ричард посмотрел на меня с тем особым выражением, которое появлялось у него, когда я предлагал использовать эфир для наркоза или мыть руки хлоркой перед операцией. Смесь скепсиса и любопытства.

— Вы говорите так уверенно, словно уже видели этот материал, — проницательно заметил он.

— Видел, — коротко ответил я, не вдаваясь в подробности о покрышках автомобилей и резиновых сапогах из моего времени. — Во сне, Ричард. В том же сне, где видел телеграф.

Он вздохнул, понимая, что большего я не скажу, и поправил пенсне:

— Хорошо. Допустим. Но где мы возьмём сырьё? Трость антиквара — это грамм двести, не больше. Нам нужны тонны.

— Иван Дмитриевич уже отправил курьеров, — успокоил я его. — В Петербурге, в порту, наверняка есть склады Ост-Индской компании или голландских купцов. Гуттаперча там считается экзотикой, но она есть. Я велел скупать всё. Любые изделия, сырец, застывший сок. Всё, что найдут.

— А пока курьеры скачут, — Ричард взял ступку и пестик, — мы будем тренироваться на этой несчастной трости?

— Да. Мы должны найти формулу. Пропорции. Температуру. Сколько серы? Пять процентов? Десять? Тридцать? При какой температуре она вступает в реакцию, но не сжигает смолу? Сто двадцать градусов? Сто сорок?

Ричард посмотрел на кусочек смолы, потом на банку с серой, потом на меня. В его глазах зажёгся азарт исследователя.

— Знаете, Егор Андреевич, — усмехнулся он, — в Англии меня считали неплохим хирургом. Но здесь, с вами, я чувствую себя средневековым магом, который варит философский камень.