— Верю, — капитан отмахнулся.

Иван Павлович подошёл к тумбочке, где стояла кружка с киселём, понюхал. Ничего подозрительного. Обвёл взглядом каюту — всё на своих местах.

Что же тогда?

— Иван Павлович… — мягко позвал Ланской, выводя того из задумчивости.

— Дадим камфору.

Ланской влил в рот жаропонижающее — Ермолин с трудом проглотил, закашлялся, но жидкое лекарство попало куда надо. Иван Павлович поставил градусник повторно, нащупал пульс — тот же частый, нитевидный, но чуть ровнее, чем четверть часа назад. Камфора начала действовать.

— Держится, — сказал он, не оборачиваясь. — Давление поднимется — легче будет.

— Температура? — спросил Ланской, вытиряя вспотевший лоб.

— Сорок и одна, — ответил доктор, сверившись со шкалой. — Растет. Это уже критично.

Он подошёл к тумбочке, налил в кружку кипячёной воды, вернулся к койке, пытаясь влить в пересохший рот пациента хотя бы несколько глотков. Ермолин пил жадно, давился, но пил. Хороший знак.

— Может, ещё камфоры? — спросил Ланской.

— Погодите, — Иван Павлович снова пощупал пульс. — Давление сто двадцать. Растёт. Передоз камфоры даст судороги. Не надо.

Он отступил на шаг, глядя на больного. Тот дышал тяжело, но ровнее, чем полчаса назад. Что-то не сходилось. Температура подскочила почти на три градуса за двадцать минут — такого не бывает даже при сепсисе. Даже при молниеносной инфекции. Значит, что-то внешнее. Что-то, что он пропустил.

Ермолин вдруг застонал громче, тело его выгнулось, руки вцепились в простыню.

— Что с ним? — Буров шагнул вперёд.

— Судороги начинаются, — Ланской бросился к столу за шприцем. — Иван Павлович, может, всё же камфору?

— Нельзя, — тихо сказал доктор, глядя, как изо рта больного пошла пена.

Он попытался повернуть Ермолина на бок, чтобы тот не захлебнулся, но тело уже не слушалось — судороги скрутили его, выгибая дугой. Агония длилась меньше минуты. Потом Ермолин обмяк, глаза закатились, и дыхание остановилось.

Иван Павлович ещё несколько секунд держал руку на сонной артерии, надеясь на чудо. Пульса не было.

— Мёртв, — сказал он, выпрямляясь.

Ланской опустился на стул, закрыл лицо руками. Буров перекрестился — по старой привычке, на которую не обращали внимания.

— Как же так, Иван Павлович? — спросил капитан глухо. — Вы же говорили — операция прошла хорошо. Швы чистые, температура падала…

— Говорил, — ответил доктор, глядя на свои руки. — И сейчас ничего не понимаю. Я осматривал его двадцать минут назад. Всё было в порядке. Я в этом уверен.

— Да что вы все заладили со своими двадцатью минутами? — вдруг резко ответил Ланской. Потом, помассировав виски и немного успокоившись, добавил: — Извини, Иван Павлович. Сорвался. Нервы уже не выдерживаю. Может быть, ошибка? — Ланской поднял голову. — Может, инфекция попала? Или шов разошёлся?