— Товарищ капитан! — раздался голос матроса. — Товарищ капитан, срочно!

— Войди, — Буров нахмурился.

Матрос распахнул дверь — лицо красное, запыхавшийся, будто бежал.

— Товарищ капитан, вас и товарища доктора… Ланской прислал. Сказал — срочно, Ермолину плохо.

— Какому Ермолину? — не понял капитан. — Профсоюзному что ли? Который с аппендицитом?

— Ага, он самый! — кивнул матрос.

* * *

В импровизированном лазарете было душно и крепко пахло потом. Горела керосиновая лампа, под потолком клубился сизый табачный дым — Ланской курил, не выходя из помещения, хотя это было строжайше запрещено.

Ермолин лежал на койке, бледный, как простыня. Глаза блестели нездоровым лихорадочным блеском, губы потрескались, он тяжело дышал, и каждый выдох сопровождался тихим стоном.

— Что случилось? — Иван Павлович подскочил к койке, нащупывая пульс. Частый, нитевидный. Он приложил ладонь ко лбу Ермолина — жёг, как печка. — Температура?

— Тридцать девять и восемь, — ответил Ланской, стоя у изголовья с градусником в руке. — Мерял дважды.

— Как это может быть? — Иван Павлович обернулся к коллеге, в голосе его прозвучало искреннее недоумение. — Я же осматривал его двадцать минут назад! Температура была тридцать семь и два, состояние стабильное, швы чистые…

— Не знаю, Иван Павлович, — Ланской развёл руками. — Я зашёл проведать — ну, думаю, раз вы уже осмотрели, я просто гляну, мало ли что. А он лежит, трясётся весь. Я — градусник. И вот.

— Температура подскочила за двадцать минут? — Буров стоял в дверях, сдвинув брови. — Так бывает?

— Не бывает, — ответил доктор, лихорадочно ощупывая живот пациента. — Но вот оно. Пульс частый, кожные покровы сухие, горячие. А что с давлением?

— Упало, — ответил Ланской. — Сто на шестьдесят.

— Сегодня утром было сто тридцать.

Иван Павлович откинул одеяло, осмотрел шов — края чистые, без покраснения, без гноя. Не перитонит, не нагноение. Тогда что?

— Может, он что-то съел? — спросил Буров.

— На голодной диете, — отрезал Ланской. — Бульон, кисель. Ничего твёрдого.

— Или выпил? — не унимался капитан.

— Что вы, Степан Лукич, — Иван Павлович покачал головой. — Аппендицит, операция. Ему сейчас алкоголь категорически…

Он замолчал. Повисла тишина, только Ермолин тяжело дышал и стонал.

— Иван Павлович? — окликнул капитан.

— Двадцать минут, — прошептал доктор, явно растерянный таким резким поворотом событий. — Двадцать минут назад я был здесь. Он спал спокойно, температура была нормальной. И вот…

— Вы уверены в градуснике? — спросил Буров у Ланского.

— Я дважды перемерил. И третий раз — при вас. — Ланской протянул градусник. — Смотрите сами.