Пока что в особняк заглянул лишь один молочник, оказавшийся не при делах.

* * *

На рынке кипела жизнь с утра и почти дотемна. Торговали там практически всем! Одежда, старинные вещи, игрушки, открытки, книги… Очень много было всего немецкого, хлынувшего через линию фронта еще во время переговоров. Перочинные ножики, краски, иголки, нитки, лекарства. Кстати в аптеках они тоже появились, и Гладилин, с подачи Иван Палыча, срочно выписал наряд на поставку.

После обеда потеплело, ветер утих, пошел мягкий редкий снежок. Сквозь палевую пелену облаков изредка проглядывало солнце.

— «Красный Зареченск», «Красный Зареченск»! — носились с газетами мальчишки. — Покупайте вечерний выпуск!

Толпившийся у прилавков народ, прицениваясь, перебирал выставленные на продажу вещи. Многие торговали с рук:

— А вот брюки! Модные довоенные брюки. Настоящий шевьот!

— Пальто! Пальто! Дамочка, не проходите мимо! Чистая английская шерсть. Гляньте-ка, прямо на вас!

— И сколько? Ого!

— Пальто, пальто… Английская шерсть.

— Часы Павла Буре! Требуют ремонта. Отдаю даром!

— Даром⁈

— Почти!

В качестве средств платежа ходило много чего. Старые двадцатки и сороковки — «керенки» — уже мало кто брал, котировались золотые царские червонцы, немецкие марки и пфенниги — у фронтовиков этого добра имелось. Впрочем, не только у них. Еще вещи менял на продукты… или на другие вещи, этакий натуральный обмен.

— Часы! Часы! Даром! Почти…

— А не подскажете, где нам книги найти?

— Книги?

Продавец часов — пожилой мужчина с черной окладистой бородой и боровой шапке — озадаченно почмокал губами и вдруг улыбнулся:

— Так у Василия Василича же! Старичок-букинист. Во-он там, под липами. Если еще не ушел.

Бородач указал рукою.

— Вообще-то, это тополя, а не липы, — отойдя, усмехнулась Анна Львовна. — Смотри-ка! Точно — старичок. Не ушел еще!

Букинист Василий Васильевичи чем-то напомнил доктору приснопамятного старичка-гравера, старого приятеля Гробовского, коего Алексей Николаевич уже, вне всяких сомнений, приспособил в тайные агенты ЧК.

Такой же живенький, востроглазый, верткий… даже, пожалуй, чересчур суетливый. Пальто с барашковым воротником, такая же — пирожком — шапка, седенькая бородка, пенсне.

Покупателей он встретил, как родных:

— Книги? О, их у меня есть! Кое-что продал, но, кое-что и осталось. И есть еще много чего не здесь. Что предпочитаете, господа-с? Ах, извините-простите — товарищи.

— Нам бы что-нибудь для девочки-подростка, — обаятельно улыбнулась Анна Львовна.

— Для юной мадемуазель? О! Вот, пожалуйста — «Чернильное сердце»! А вот еще есть про несчастную любовь — «Графиня Гизела», «Совиный дом»…