Продувочный кран цилиндра. Он был прямо на уровне пояса, чуть выше того места, где мы стояли. Сопло смотрело вниз и вбок. Прямо туда, откуда летела серая смерть.

Я не думал. Рефлексы сработали быстрее разума.

Дернув Архипа на себя, моя рука метнулась к бронзовому вентилю. Рывок.

ПШ-Ш-Ш-Ш-Ш-Ш!!!

Струя белого, плотного, как молоко, пара под давлением в шесть атмосфер ударила из сопла. Свист был такой, что заложило уши, перекрывая рычание и лай.

Это была не вода. Это был газ температурой в сто шестьдесят градусов. Невидимый нож, который варит мясо мгновенно.

Струя ударила волка прямо в морду, в полете.

Визг.

Никогда не слышал, чтобы живое существо так кричало. Это был даже не визг, а захлебывающийся вой боли. Зверя отшвырнуло назад, словно он налетел на стену. Он катался по снегу, раздирая когтями морду, из которой шел пар. Запахло мокрой псиной и… вареным мясом.

Стая замерла.

Огонь они видели. Ружья слышали. Но это… Белое шипящее облако, которое вырвалось из бока железного чудовища и сварило их вожака заживо? Это было за гранью их понимания. Это был ужас.

«Ерофеич» шипел, окутанный клубами пара, как разъяренный дракон.

— Вон!!! — заорал я диким голосом, перекрывая свист пара. — Пошли вон, твари!

Волки дрогнули. Вожак, скуля и тыкаясь слепой мордой в снег, пополз прочь. Стая, поджав хвосты, метнулась за ним, растворяясь в темноте леса так же быстро, как появилась.

Тишина вернулась. Только теперь она была разбавлена свистом пара, который я поспешил перекрыть, и тяжелым дыханием людей.

Игнат опустил карабин, вытирая пот со лба шапкой. Руки у него тряслись.

— Ну ты и дал, Андрей Петрович… — выдохнул он. — Ошпарил, как курицу.

— Живой? — спросил я Архипа, хватая его за плечо.

Кузнец стоял, прислонившись к гусенице. Лицо его было серым под слоем сажи. Он смотрел на то место, где только что была волчья морда.

— Если б не ты… — прохрипел он. — Глотку бы мне вырвал.

— Не время, — оборвал я, хотя самого трясло так, что зубы стучали. Адреналин отпускал, и на смену ему приходила дикая слабость. — Гусеница. Пока они не вернулись. Или пока мы тут не околели.

Мы взялись за ломы.

Теперь мы работали со злостью. С яростью. Мы вгоняли железо в железо, матерясь и рыча не хуже тех волков. Страх смерти — лучший мотиватор.

— Навались! Еще! Зашла!

Щелчок.

Траки сели в пазы ведущей звездочки.

— Натягивай винт! — заорал я, падая в снег от изнеможения.

Сенька, всхлипывая, крутил гайку натяжителя. Цепь натянулась, выпрямилась, стала жесткой и надежной.

Мы сделали это.

Мы лежали в снегу вокруг машины, тяжело дыша, глядя в черное небо, где между еловыми лапами дрожали звезды. Руки болели так, словно по ним проехали катком. Лица горели на морозе.