Но «Ерофеич» был цел. Он стоял, тихо ворча топкой, живой и теплый.

— По коням, — прошептал я, поднимаясь и чувствуя, как хрустит каждая косточка. — Уголь ждать не будет.

Я забрался на площадку управления. Рычаги были ледяными, но мне казалось, что они пульсируют жизнью.

— Давление? — спросил я Архипа.

— Четыре, — отозвался он, закидывая лопату угля. — Норма. Потянет.

Я дал гудок. Короткий, злой. Предупреждение лесу: мы еще здесь. Мы не сдохли. И мы идем дальше.

Машина дернулась и поползла вперед, давя гусеницами окровавленный снег.

* * *

Мы вывалились из леса в долину ручья внезапно, словно пробка из бутылки шампанского. Тайга, до этого сдавливающая нас стеной елей, расступилась, открывая вид на ручей — то самое место, где черный камень выходил на поверхность.

Грохот «Ерофеича» здесь, на сдавленном ущельем реки пространстве, казался оглушительным. Эхо металось между заснеженными склонами, умножая стук поршней и лязг гусениц в десятки раз. Из трубы валил густой, черный дым, смешиваясь с белыми клубами пара. Мы выглядели как апокалипсис на выезде.

И вогулы нас заметили.

Люди у места добычи превратились в разворошенный муравейник. Их фигурки в меховых парках заметались — кто-то упал, пытаясь бежать по глубокому снегу, кто-то закрывал голову руками.

Для них это было не явление техники. Для людей, живущих в железном веке, это был кошмар из легенд. Демон нижнего мира вылез из-под земли, чтобы сожрать всё живое, дыша огнем и паром.

Я видел, как воины хватаются за луки, но тут же опускают их, понимая всю тщетность сопротивления такому монстру. Стрелой можно убить медведя. Но как убить гору железа, которая ревет голосом тысячи гроз?

Они бежали. Рассыпались веером к кромке леса, ища спасения в тени деревьев.

Только один человек остался на месте.

Хонт-Торум.

Старый вождь стоял посреди утоптанной площадки, опираясь на свое копье с костяным наконечником. Он был маленькой, сгорбленной фигуркой на фоне надвигающегося четырехтонного чудовища. Ветер трепал полы его парки, седые волосы выбились из-под шапки.

Я видел его лицо. Он был бледен, губы сжаты в тонкую линию. Ноги его дрожали — я видел это даже с расстояния. Инстинкт самосохранения орал ему: «Беги, старик! Спасайся!». Но воля вождя, ответственность за род пригвоздили его к месту. Он не мог показать спину врагу, даже если этот враг был соткан из дыма и стали.

— Глуши! — заорал я Архипу, когда до старика оставалось метров тридцать.

Кузнец перекрыл пар. Поршни сделали последние ленивые толчки — ЧУХ… чух… пшшш… — и машина замерла. Осталось только шипение стравливаемого давления и потрескивание остывающего на ветру металла.