Глава 1 Зеленые горы, багровый закат
Боль штормовой волной ударила и откатилась, не справившись с гранитом его воли.
«Почему из уравнения „в бане и морге все равны“ исключили госпиталь? — думал он, стараясь отвлечься. — На больничной пижаме нет ни погон, ни эполетов».
Баня… Страдающее сознание зацепилось за это слово, не желая думать о морге, и тут же всплыло воспоминание о недавних посиделках со звездными приятелями.
«Три генерала под окном трындели поздно вечерком», — хмыкнул он, припомнив глупый разговор после очередного посещения парной.
— Вся наша жизнь, награды и звания, не говоря уже о миллионах жертв, о последовательном выбивании русского народа, — сказал тогда Сеня, — проистекает из дикой случайности. Война? Да, но ее предопределила Революция. Революция? Да, но ее предопределила мировая война, начавшаяся с нелепого убийства в Сараево. С ошибки шофера, перепутавшего адрес и привезшего эрцгерцога прямо к магазину, где стоял Гаврила Принцип. Он вышел на улицу и застрелил Франца-Фердинанда первым же выстрелом. Когда думаешь о цепи таких случайностей, невольно забываешь об атеизме.
С Сеней тут же заспорили. Напомнили ему о материалистическом понимании истории, о причинах, а не поводах и прочей ерунде. Но разговор, что называется, запал. Сейчас, на больничной койке, понимая, что незримый рефери открыл отсчет финальных минут, генерал о нем вспомнил. Еще школьником он мечтал отвести руку Гаврилы Принципа, но став постарше, понял, что этого недостаточно. Австрийская оккупация Боснии в 1878 году неизбежно вела к появлению националистов вроде Принципа. Если бы тогда укоротить жадные австрийские руки, затоптать этот фитиль к пороховой бочке Европы…
«Лишь бы не было войны!» — этот пораженческий лозунг возник из неимоверных страданий, выпавших на долю русских, украинцев, белорусов в XX веке, заставивших их забеспокоиться о выживании как народов. Умирающий генерал это слишком хорошо понимал, но сердцем принять не мог. И мучился от собственного бессилия.
Он вздохнул и замер — грудь сковал спазм. Слова застряли в горле, вместо них вырвался только сиплый клекот, в глазах медленно темнело. Последним усилием воли он потянулся к лекарствам на прикроватной тумбочке, но рука бессильно упала вниз.
Свет в конце тоннеля не пропадал, а разгорался с каждым мгновением. Жизнь после смерти, вопреки его мировоззрению, оказывается, существовала, и он принял это как новую вводную.
— Мы еще повоюем!
* * *
Вторые сутки жесточайших боев подходили к концу. Все три гребня Зеленых гор и пространство между ними, заросли кукурузы и стройные ряды виноградников, окопы и редуты — все превратилось в месиво из развороченной земли, древесной трухи, осколков чугуна и мертвой плоти, обильно политое дождем и кровью. Да, давненько русский флаг не реял над столь ожесточенном сражением — лицом к лицу, штык на штык, не поддаваясь, не отступая. Со времен Бородина, не иначе. Ярость и упорство обеих сторон достигли нечеловеческих высот — обычные люди не могли такого выдержать. Но русский солдат смог. И турецкий — следует отдать ему справедливость — тоже. Картечные залпы в упор, огневые мешки, артиллерийские дуэли, штыковые атаки, контратаки, фланговые удары, беспорядочная рукопашная, устройство наскоро хотя бы подобия брустверов — многие были сложены из трупов, — временное отступление и гибель солдат, гибель офицеров, гибель несчастных коней… Смерть славно попировала на этом клочке болгарской земли, обильная жатва ей досталась. Кругом, куда ни кинь взгляд — тысячи тел калужцев, владимирцев, эстляндцев и ревельцев в окровавленных и измазанных грязью темных мундирах, множество красных фесок убитых врагов, кишки, озера крови, оторванные руки-ноги. Иной раз и не разберешь, кого видишь — русского или турка, настолько безжалостно расправлялось с человеком придуманное им же оружие. Ад! Кромешный ад!