— Давайте по горбатым поедем, чтобы не ждать! — воскликнул экспансивный Костик.
— Александр Павлович, не испугаетесь на запятках? — спросил Протасов.
— Наверно, нет! — чувствуя холодок на загривке, не очень уверенно ответил я.
— Ну, тогда вставайте, а Константин Павлович пусть садится!
— Нет, я тоже на закорках! Не хочу по-дамски! — ожидаемо возмутился Курносов.
— Ладно, извольте тогда ехать с мадам Головиной, а вы, Александр Павлович — с Анной Степановной!
Катиться с двадцатиметровой горки, да ещё и стоя, было страшновато. Особенно если эта горка еще и «горбатая»! Мы вихрем слетели вниз; затем меня вжало в склон, и санки наши вознеслись на первый «трамплин»; мадам Протасова тонко завизжала и, наверное, закрыла глаза; затем второй, почти такой же крутой подъём, где санки наши почти остановились и, казалось, сейчас поедут назад… но, нет! Поднимая вихри снежной пыли, мы стремительно ринулись по склону. Колонны по обеим сторонам склона мелькали, просеивая лучи закатного солнца. Как же хорошо! Я уже и забыл, каково это — просто радоваться хорошему, морозному зимнему дню!
Наконец, санки остановились. У конца спуска нас уже поджидал кучер, чтобы отвезти к павильону, на котором начинается спуск.
— Саша, ты, я слышала, говорил с Алексей Григорьичем? — вдруг спросила меня Протасова.
— Да, а откуда вы…
— Я же сестра ему, двоюродная. Он очень рад был вашей с ним встрече, прямо расцвёл. Презент тебе готовит!
— И какой же?
— Секрет! — улыбнулась она. — Но, думается, придётся он тебе по нраву!
* * *
Через пару дней мы возвратились в Зимний. Клопов, а заодно и тараканов, успешно приморили, и постоянные обитатели дворца, немного выбитые происшествием из колеи, возвращалися обратно. У всех подъездов Зимнего сновали телеги, кибитки, сани с пожитками разнообразных жильцов, служителей и постояльцев этого гигантского гнезда российской монархии.
Мы с Курносовым задержались у подъезда, глазея по сторонам, как незнакомый женский голос заставил меня обернуться.
— Здравствуй, Сашенька! — услышал я.
Обращение это заставило меня насторожиться и замереть. Именем «Сашенька» ко мне обращались лишь самые близкие люди — родители, бабушка, братья и сёстры. Иногда так называл меня Александр Яковлевич, но только «контрабандою» и строго наедине.
Оказалось, что обращается ко мне совершенно незнакомая пожилая дама. Это была довольно высокая, худая женщина, скромно одетая, с добродушным лицом и лучистыми улыбающимися глазами. И откуда этакая фамильярность, интересно знать?
Я вежливо поклонился, недоумевая, что, собственно, происходит.