Попробовав пошевелиться, граф вдруг заметил, то не может двинуть ни рукой, ни ногой. А ещё, каким-то звериным чувством он понял, что находится в комнате не один.

— Ваше сиятельство… — раздался за спиной его тихий, как сухая змеиная кожа шелестящий голос, и в глазах у Безбородко потемнело.

Очнулся он от резкого запаха. Кто-то совал ему под нос нюхательную соль.

— Граф Александр Андреевич, что же вы так беспокоитесь? Людям, верным её императорскому величеству, у нас тут бояться нечего!

Боже, это не сон! Он здесь, в кабинете ужасного Шешковского! А хозяин сего вертепа страшно не любит, когда ему не отвечают! Вот провалится это кресло вдруг в подвал, а там….

— Степан Иванович, вы ли это? Да как же так! Чем я провинился-то?

— Александр Андреевич, вы разве не знаете, почему оказалися здесь? — произнёс тот же шелестящий тихий голос, и в поле зрения Безбородко появился пожилой господин с измождённым, худым лицом, страшными коричневыми тенями вокруг глаз и тонким, длинным, с горбинкою носом.

Шешковский.

— Клянусь вам… Честное благородное слово, клянусь вам, Степан Иванович! Ни сном, ни духом! Клянусь всеми святыми!

Вдруг твёрдый и жёсткий предмет подпёр подбородок графа, да так, что он вынужден был замолчать. Это Шешковский посредством собственной трости прервал этот словесный понос.

— Отчего же вы со мною столь неоткровенны, Александр Андреевич? Вот посмотрите, вы находитеся пред ликами святых, и этакое вдруг говорите! Как можно? КАК МОЖНО?!!!

И трость Шешковского с такою силою впилась в подбородок графа, что у того хрустнули зубы.

— Достоверно известно, нет людей безгрешных, особливо, в вершинах общества! Ладно, какой поселянин такое мне скажет — ему, может, и грешить-то не на чем в своих буколиках. А вы, государственный муж, богатством и властию облечённый, неужто никогда и ничем не злоупотребляли? К примеру, вот эти ассигнации в кармане вашем — на какой предмет они запасены? Соблазнить ими какую-то девицу?

Давление от трости слегка ослабело — знак, что глава Тайной экспедиции требовал ответа.

— Ах, Степан Иванович! — произнес Безбородко, заливаясь крупными слезами. — Воистину, читаете вы души людей, как открытую книгу. Грешен, да, грешен, как и все мы! Но это же дело партикулярное, государственных видов не касаемое!

— Зря ты так, Александр Андреевич, судишь о государыне императрице. Ужель думаешь, не берет Ея Величество в важность, что сношениями с иностранными державами ведает у ней старый потаскун? Ай, неправда твоя! Кто в малом грешен, тот и на большее способен!

— Да нет же! Я верен трону! — простонал Безбородко, мотая головою из стороны в сторону.