— Дать понюхать это? Вот, граф, держи. А вы, доктор, на всякий случай останьтесь тут до конца переговоров… вдруг бывшему наследнику ещё понадобится ваше содействие!

Через сорок минут нужные бумаги были подписаны. Ведь Павел Петрович хорошо знал, кто в действительности был так неосторожен с офицерским шарфом в Ропше…. и свалил затем всё на дурачка Барятинского!

* * *

Всё это было просто замечательно, но оппозицию в среде высших вельмож тоже надо было подавить. Говорят, когда эта гнида Безбородко слышал отдалённый гром канонады Красногорского сражения, он спрятался под стол, а потом проплакал до вечера! И вот этот-то тип решил определять судьбы Империи… Щаззз!

В общем, пришлось подключить некоторые связи, оставшиеся у господина Радищева на таможне, контакты с Шешковским, налаженные по церковной линии, и конечно же, любезнейшего графа Алексея Григорьевича Орлова, так кстати оказавшегося в столице… И через несколько дней всё было готово.

Господин Безбородко любил прогуляться по городу в одиночестве. Надев затрапезный дешевый сюртук, а по случаю зимних холодов ещё и видавшую виды лисью шубу, вложив в карман сотню рублей, отправлялся он на поиски амурных приключений. Оченно слаб был Александр Андреевич до женского полу, и не гнушался никакими случаями, вплоть до борделей и разных уличных мадамов. А что? Человек серьёзный, занятой, при деньгах. Холостой, опять же… В общем, имеет право!

Неизвестно, что там было у него на уме в этот раз, но, совершенно точно, совсем не то, что с ним приключилось! А случилось то, что в одном из закоулков приняли его под руки двое заросших, мрачных мужиков, накинули на голову мешок, и кулём затолкали в карету.

Сначала куда-то ехали, скребя санными полозьями по дороге; затем Александра Андреевича выдернули из кареты, и, грубо пихая из стороны в сторону, куда-то повели.

— Робята, пустите меня, Христа ради! — взмолился Безбородко, подпуская к голосу слёзы. — Вот, сто рублей у меня в кармане, вот перстень со смарагдом; опять же, бриллиант в шляпе!

Не помогло.

Наконец, усадили его в какое-то кресло и сдёрнули с головы покрывало.

Огляделся Александр Андреевич, да так вдруг стушевался от увиденного, что приключилася с ним натуральная «медвежья болезнь». И было, надо сказать, от чего!

Про эту тёмную, сплошь увешанную образами комнату по Петербургу уж много лет ходили самые мрачные слухи. И что число замученных тут исчисляться сотнями; и что внизу, в подвале, уже наготове каты с кнутами… а особенно много всякого сказывают про это самое кресло, в котором сейчас Александр Андреевич и сидел, да такие всё гадости, что сердце замирает в груди!